ДНЕВНИК ЛЕТА (27)-2

Она взяла Джуди за руку, повела по комнате. Шаг, другой, третий. Джуди чувствовала, как напрягаются икры, как спина сама выпрямляется, как бёдра начинают двигаться иначе — плавно, вынужденно, но с каждым шагом всё свободнее.

— Смотри на себя, — сказала Сара, останавливая её перед зеркалом.

Джуди подняла глаза. В отражении стояла она, но не такая, как утром. Чёрные ремешки обвивали ноги, каблуки делали её выше, тоньше, почти нереальной. И платье — прозрачное зелёное платье, сквозь которое угадывались соски и тонкая линия трусиков, — смотрелось теперь иначе: не вызывающе, а властно.

— Это уже не девушка, — сказала Ольга, стоя за её спиной. — Это женщина, которая знает, чего хочет.

— Которая учится знать, — поправила Сара. — Но начало положено.

Она отпустила руку Джуди, отошла.

— Теперь иди сама. До стены и обратно.

Джуди сделала шаг. Ещё шаг. Каблуки цокали по паркету, ремешки не жали, а держали. Она почти привыкла. Повернулась, пошла обратно.

— Хорошо, — сказала Сара. — Теперь ты будешь ходить так везде. Дома — пока в этих, если трудно, потом — в своих. Но к концу недели — только в этих. Или в таких же.

Сара снова посмотрела на Джуди — долго, изучающе, будто видела впервые.

— Нет, — сказала она наконец. — Это платье не отсюда.

— Что? — Джуди не поняла.

— Платье, в котором ты пришла. Оно прекрасное, не пойми меня неправильно. Прозрачное, зелёное, с горошком. Аркадий выбрал со вкусом. Но сейчас… сейчас для тебя нужна другая эстетика. Более строгая. Более взрослая. Более… японская.

Она подошла, взяла Джуди за руку, повернула к себе.

— Снимай.

— Сейчас? — Джуди оглянулась на Ольгу. Та сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрела на неё с лёгкой, поддерживающей улыбкой.

— Да, сейчас. Прямо здесь, — сказала Сара. — И трусики тоже.

— Но… — Джуди инстинктивно прижала руки к животу, прикрываясь.

— Джуди, — голос Сары был твёрдым, но не жёстким. — Мы уже видели тебя голой. В прошлые разы. Перестань стесняться. Это тело — твоё. Оно красивое. Не прячь его.

Джуди медленно опустила руки. Посмотрела на Ольгу — та чуть заметно кивнула. Посмотрела на Сару — та ждала.

— Хорошо, — сказала Джуди.

Она взялась за край платья, потянула вверх. Ткань скользнула по телу, открывая живот, грудь, плечи. Джуди подняла руки, и платье соскользнуло с тела и повисло у нее на руках. Она осталась в одних белых трусиках — тонких, почти невесомых. Маленький Жюль угадывался под тканью.

— И трусики, — напомнила Сара.

Джуди на секунду замерла. Потом решительно сняла и их. Осталась совсем голая — только каблуки и чёрные ремешки, обвивающие ноги. Сара прошлась вокруг неё, рассматривая, как искусствовед — редкую гравюру.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь я знаю, что с тобой делать.

Сара ушла в свои закрома — в глубину студии, где за ширмой хранились коробки, вешалки, ткани, о существовании которых Джуди даже не догадывалась. 

Оставшись совсем голой — только чёрные ремешки босоножек обвивали ноги, — Джуди вдруг почувствовала странную, щекочущую свободу. Ничего. Ни платья, ни трусиков. Ничего, что скрывало её тело. Кожа дышала, воздух касался груди, живота, бёдер. Маленький Жюль висел спокойно, но чувствовал тепло комнаты. 

Внутри всё кипело — адреналин, азарт, вино, сигареты. Она взяла со столика свой бокал, отпила. Потом закурила, снова с мундштуком. С сигаретой в одной руке, и бокалом в другой — пошла по студии.

Каблуки цокали по паркету, чёрные ремешки туго обвивали ноги, икры напрягались, спина выпрямлялась сама собой. Она шла медленно, чувствуя, как каждое движение отдаётся в теле, как грудь слегка покачивается, как соски становятся твёрже от прохлады и внимания. Ольга сидела в кресле, закинув ногу на ногу, курила, смотрела на нее издалека и улыбалась. Её взгляд скользил по Джуди — по плечам, по груди, по бёдрам — без стеснения, с восхищением.

— Ты как кошка, — сказала Ольга, выпуская дым. — Гибкая, опасная. И очень красивая.

Джуди улыбнулась, крутанулась на месте. Шпильки скрипнули, но она удержалась.

— Не переусердствуй, — усмехнулась Ольга. — До салона ещё дойти надо.

Она потянулась к пакетам из бутика, в котором они были, достала маленькую бархатную коробочку.

— Иди сюда.

Джуди подошла. Ольга открыла коробку — на белой шёлковой подкладке лежала тонкая золотистая цепочка с полумесяцем, подарок Окси.

— Повернись.

Джуди повернулась спиной. Ольга встала, обвила цепочкой её талию, застегнула замочек спереди, на животе. Полумесяц легёл чуть ниже пупка, холодно блеснув.

— Идеально, — сказала Ольга, садясь обратно. — Теперь ты совсем готова.

Джуди провела пальцами по цепочке — золото холодило кожу. Маленький Жюль шевельнулся, отозвался на это прикосновение.

В этот момент из-за ширмы вышла Сара. В руках она держала что-то чёрное, струящееся, но, увидев Джуди, остановилась. Поставила вещи на стул, подошла ближе.

— Вот это да, — выдохнула она. — Ты… ты как статуя. Каждая линия — идеальна.

Она обошла Джуди кругом, рассматривая со всех сторон. Остановилась сзади, провела пальцем по открытой спине, спустилась до цепочки на талии.

— Цепочка хороша. Очень. Она подчеркивает изгиб.

Потом перевела взгляд ниже — туда, где маленький Жюль спокойно лежал в паху между ног.

— И это, — сказала Сара, не отводя глаз. — Твой маленький секрет. Он такой… мужской… и очень трогательный.

Джуди не знала, куда деть глаза, но не отвела.

— Ты не стесняешься говорить об этом? — спросила она.

— А зачем стесняться? — Сара пожала плечами. — Это часть тебя. Ты играешь женщину, но в тебе есть мужское начало. Это делает тебя уникальной. Не прячь это.

Ольга вдруг сказала:

— Я видела пятна на твоей красной простыне. Утром.

Джуди покраснела.

— Я… это…

— Кончила? — закончила Сара. — Сама?

— Да, — выдохнула Джуди.

— И как? — спросила Сара, и в её голосе не было насмешки — только любопытство и профессиональный интерес.

— Хорошо, — призналась Джуди, чуть расслабившись. — Очень. Я думала о том, как Аркадий меня целовал. И о том, что вы рассказывали. И представляла…

Она замолчала. Сара подошла ближе, положила руку ей на живот, чуть выше цепочки.

— Ты мастурбируешь? — спросила она прямо.

— Да, — кивнула Джуди. — Почти каждое утро.

— Это правильно. Это хорошо, — сказала Сара. — Женщина должна знать своё тело. Уметь доставлять себе удовольствие. Это даёт уверенность. Но у тебя есть кое-что, чего нет у других.

Она опустила руку ниже, на лобок, не касаясь, но очень близко к тому месту, где лежал маленький Жюль.

— Он тоже отзывается на твои прикосновения?

— Да, — прошептала мягко Джуди.

— И ты его трогаешь?

— Да.

— И от этого кончаешь?

— Да.

Сара убрала руку.

— Значит, тебе нужно научиться делать это осознанно. Не просто — механически снять напряжение, а — чувствовать. Наслаждаться. Растягивать удовольствие.

Она взяла Джуди за руку, поднесла к её собственному животу.

— Вот здесь, — сказала она, ведя её пальцем по коже. — Ты можешь гладить себя. Медленно. Долго. Грудь, соски, живот, бёдра. И только потом — опускаться ниже.

Ольга затушила сигарету, внимательно слушала.

— Сара, — вдруг сказала Ольга. — Ты ей сейчас прямо урок даёшь.

— А что? — Сара усмехнулась. — Кто, если не мы?

Она взяла Джуди за подбородок, повернула к свету.

— Запомни: твоё тело — не враг. Не стыд. Не тайна. Оно — твой инструмент. И ты имеешь право получать от него удовольствие. Любым способом.

Она отпустила подбородок.

— А теперь — бельё, — сказала Сара, возвращаясь к стулу, где лежало что-то чёрное, струящееся. — Но не то, что мы купили. То — для съёмки. А это — для жизни.

Она взяла в руки то, что принесла из своих закромов. 

Чёрное атласное бельё выглядело почти строгим: никакого кружева, только гладкая, блестящая ткань, чёткие линии. Бра с треугольными чашечками, тонкими бретелями и узкой застёжкой под грудью, которая приподнимала и фиксировала форму. Трусики — такие же атласные, с плотной, широкой ластовицей.

— Надевай, — сказала Сара, протягивая комплект.

Джуди взяла. Сначала трусики — атлас скользнул по бёдрам, обхватил их плотно, но мягко. Ластовица была необычной — плотнее, чем у всего, что она носила до этого. Джуди натянула их выше, поправила, и вдруг почувствовала: маленький Жюль исчез. Не просто спрятался, не уложился, а будто растворился, стал частью гладкой, ровной линии. Она провела рукой спереди — ни выпуклости, ни намёка. Только плавный изгиб женского тела.

— Удивительно, — прошептала она.

— Это специальный крой, — сказала Сара, не уточняя. — Для девушек, которые ценят эстетику.

Потом — бра. Джуди застегнула застёжку под грудью, поправила бретели. Чашки легли идеально, приподнимая грудь, подчёркивая форму, но не сжимая. Соски чуть виднелись сквозь атлас, но это было красиво — не вульгарно, а именно эстетично.

Сара отошла на шаг, окинула её взглядом.

— Хорошо. Теперь одежда.

Она расправила перед Джуди узкие прямые чёрные штаны. Джуди одела их, застегнула молнию сбоку. Они сидели идеально, облегая бёдра, попку и лодыжки. Потом — чёрную кофту с короткими рукавами и воротником-стоечкой. Ткань была мягкой, тянущейся, обтекала тело, не скрывая, а подчёркивая линии.

Джуди посмотрела на себя в зеркало. Чёрное, строгое, элегантное. Ничего лишнего. Только форма, только ткань, только она. Без платья, без кружев, без игры. Просто женщина в чёрном.

— Отлично! — воскликнула Сара, — Ты сейчас, как холст, для той картины, которую мы напишем.

Джуди с Ольгой уже направились к дверям.

— Стойте… Подождите… — остановила их Сара, — Я не могу это просто так пропустить…

Она взяла Джуди за руку и подвела к белому фону.

— Стой здесь…

Сама включила светильники, быстро поставила камеру и сделала несколько кадров. Потом удовлетворенная, сказала.

— Супер! Потом посмотрим, как ты изменишься относительно этой исходной точки.

Они, наконец вышли и пошли в салон.

Салон

Салон встретил их прохладой, стерильным блеском зеркал и тонким, чуть сладковатым ароматом дорогой косметики. Пол из матового камня приглушал шаги, светильники на стенах горели ровным, бестеневым светом.

Администратор — девушка в чёрном платье-футляре, с идеальной укладкой — поднялась навстречу.

— Добрый вечер. У вас запись?

— Сара, — назвалась Сара. — И Джуди. Нас ждут.

Девушка кивнула, сверилась с планшетом и провела их в глубь салона. Здесь, за общей зоной, начинались отдельные кабинки — для тех, кто ценит тишину и не хочет быть на виду.

Ольга вошла следом, огляделась, присвистнула.

— Шикарно.

Их провели в небольшую комнату с двумя парикмахерскими креслами, большим зеркалом во всю стену, столиком с инструментами и кушеткой у окна. Администратор вышла, пообещав прислать мастера.

Ольга так и осталась стоять у входа.

— Девочки, я пас, — сказала она. — Пойду… пройдусь, кофе выпью. Вы тут сами. Пока без меня.

— Хорошо, — кивнула Сара.

— Позвони, когда закончите, — Ольга чмокнула Джуди в лоб и вышла.

Почти сразу после Ольги, дверь снова открылась, и вошла молодая женщина. Ей было около тридцати. Короткие блестящие волосы, стрижка пикси, открывающая уши и линию шеи. На ней был бело-розовый фартук с логотипом салона, завязанный сзади бантом. Под фартуком — чёрные брюки и простая белая футболка.

— Добрый вечер, — голос спокойный, с лёгкой хрипотцой. — Я Марина. Рассказывайте, что будем делать.

Сара подошла к Джуди, поправила прядь, упавшую на лицо.

— Я - Сара, а это - Джуди. Будем делать волосы… Нужно усилить черноту, сделать глубокий, почти синий отлив. И чёлку. Прямую, до бровей. Общий стиль - японский.

Марина кивнула, взяла прядь волос Джуди, пропустила между пальцами.

— У тебя были кудри, — сказала она, не спрашивая. — Выпрямила недавно? Вижу, структура ещё помнит волну.

— Да, несколько дней назад, — ответила Джуди, удивлённая её точностью.

— Японский образ требует идеальной гладкости, — Марина говорила спокойно, по-дружески, легко касаясь плеча Джуди. — Не просто выпрямленных волос, а такого состояния, будто они от природы прямые, тяжёлые, блестящие. Как шёлк.

Она отпустила прядь, обошла Джуди, разглядывая со всех сторон.

Сара стала рассказывать о том, каким она видит образ Джуди. Что это для фотосессии, образ современной японской гейши.

— Сара, ты так ярко описала этот образ, — Марина обернулась к ней. — Японская гейша, но современная. С твоих слов я сразу представила: чёрные, гладкие, тяжёлые волосы. Графичная чёлка, которая подчеркнёт линию бровей. И брови… конечно, потом сделаем… тоньше, выше, с изломом... Это изменит всё лицо.

— Это для фотосессии, — еще раз повторила Сара, поправляя серьгу. — Она будет в трёх образах, но японский — главный. Я хочу, чтобы Джуди себя почувствовала не моделью, а женщиной с картины.

— Понимаю, — кивнула Марина. — Значит, надо сделать так, чтобы она сама себе нравилась в зеркале. Даже без камеры.

Она снова повернулась к Джуди, взяла прядь, поднесла к свету.

— Хорошо, что выпрямила. Уже легче. Но я думаю, что нужно сделать тонирование — усилить черноту, добавить холодный синий отлив. Чтобы волосы не просто были чёрными, а переливались, как вороново крыло. И потом — выравнивание. Утюжком, с термозащитой.

— А челка? — спросила Джуди.

— Челку и срез сделаем после выравнивания, — ответила Марина. — Тогда линии будут идеальными, и ты сразу увидишь, как это работает.

— Давай, — сказала Сара.

Марина начала готовить краску, болтая с ними, пока размешивала состав в мисочке.

— У тебя волосы густые, — заметила она. — Это хорошо. Тяжёлая чёлка будет лежать ровно, не топорщиться. Такое часто бывает у девушек с восточной внешностью.

— А у меня восточная? — улыбнулась Джуди.

— Ты знаешь… В тебе есть что-то такое, — задумчиво сказала Марина, нанося кисточкой краску на корни. — Разрез глаз, линия скул. Ты не похожа на японку, но дух… понимаешь? Загадка.

Сара одобрительно хмыкнула.

Через полчаса Марина смыла краску. Волосы стали глубже, чернее, с прохладным синим отливом, который переливался при повороте головы.

— А теперь выравнивание, — сказала Марина, включая утюжок.

Она брала тонкие пряди, медленно проводила утюжком от корней к кончикам, и волосы выпрямлялись, становились гладкими, как шёлк. Джуди смотрела в зеркало, как её отражение меняется — становится строже, взрослее, загадочнее.

— Смотри, — сказала Марина, закончив с одной стороной. — Чувствуешь разницу? До и после.

Она пригладила прядь, и волосы блеснули, как вороново крыло.

— Теперь тяжесть появилась, — заметила Сара, подходя ближе. — Они не просто висят — они лежат.

— Именно, — кивнула Марина. — Это и есть эффект.

Она повернула кресло, чтобы Джуди могла видеть себя с разных сторон.

— Нравится?

— Очень, — выдохнула Джуди, касаясь пряди у лица.

— Тогда челка, — сказала Марина, взяв ножницы.

Она отделила переднюю прядь, натянула, примерилась.

— Какую хочешь? Густую? Редкую? Длинную? Короткую?

— До бровей, — сказала Сара. — Но не слишком густую. Чтобы лицо не теряло лёгкость.

— Хорошо, — кивнула Марина. — Джуди, смотри в зеркало. Не моргай.

Ножницы щёлкнули. Первые волоски упали на пелерину. Джуди замерла.

Марина работала медленно, подстригая прядь за прядью, иногда отступая, чтобы оценить результат, иногда поправляя пальцами.

— Так? — спрашивала она.

— Чуть короче, — говорила Сара.

— Ещё?

— Да, ещё чуть-чуть.

Джуди молчала, чувствуя, как с каждым щелчком ножниц её лицо становится другим. Когда Марина закончила и стряхнула волоски щёткой, Джуди открыла глаза.

Чёлка лежала ровно, чуть касаясь бровей. Не густая, но яркая — она делала взгляд глубже, лицо — тоньше, загадочнее.

— Ну как? — спросила Марина.

— Это… это я? — прошептала Джуди.

— Ты, — ответила Сара, глядя на её отражение. — Только теперь настоящая.

Марина улыбнулась.

— А теперь — брови. Пойдём в соседний кабинет, там удобнее.

Она сняла с Джуди пелерину, стряхнула волоски с плеч.

— Идем.

Они перешли в соседний кабинет, где было светлее и пахло травами. Марина жестом пригласила Джуди сесть в кресло — мягкое, с высокой спинкой, обтянутое бежевой кожей.

— Садись, — сказала она. 

Джуди села, положила руки на подлокотники. Сара устроилась на диванчике у стены, закинув ногу на ногу, и закурила — здесь, в отдельном кабинете, можно было, консультант разрешила. Марина взяла пинцет, обработала его спиртом, поднесла к глазам Джуди.

— Закрой глаза. Я сначала нарисую форму карандашом, потом будем работать.

Она начала с левой брови: провела карандашом линию, чуть приподнятую к виску, с чётким изломом. Потом — правую, добиваясь симметрии. 

Марина взяла пинцет. Первое выщипывание волосков было почти неощутимым — только лёгкое пощипывание, и волосок исчезал. Потом — больше, чаще. Джуди зажмурилась, чувствуя, как по щеке скатилась слеза — не от боли, от напряжения.

— Терпи, — повторила Марина. — Самое сложное — первый раз. Потом будет легче.

— Ты так каждый раз говоришь? — спросила Сара, выпуская дым.

— Каждый, — усмехнулась Марина. — И каждый раз правда.

Джуди открыла глаза, посмотрела в зеркало. Бровь становилась тоньше, реже, но форма оставалась чёткой.

— Не делай их слишком редкими, — сказала Сара. — Она не европейская красавица, у неё восточный образ.

— Я помню, — кивнула Марина. — Но восточные брови — это не обязательно густые. Это линия. Изгиб. То, как они лежат.

Она выщипала ещё несколько волосков, отступила, оценила. Потом добавила ещё.

— Смотри.

Джуди посмотрела. Левая бровь стала тоньше, но не потеряла формы. Она словно приподнялась, открывая глаз, делая его больше, выразительнее.

— Теперь правую, — сказала Марина, переходя ко второй.

Процесс занял ещё минут двадцать. Марина работала неспешно, иногда отвлекаясь на разговор.

Когда Марина закончила, она протёрла брови Джуди тоником, нанесла успокаивающий крем.

— Готово. Смотри.

Джуди открыла глаза.

Брови стали тоньше, изящнее, с чётким изломом. Они словно приподнялись, открывая взгляд, делая лицо более кукольным, загадочным. И — реже. Не редкими, а именно реже, будто кто-то проредил густой лес, оставив только самые красивые деревья.

— Нравится? — спросила Марина.

— Очень, — выдохнула Джуди.

— Теперь ты не только японская гейша, — сказала Сара, подходя ближе. — Ты — японская гейша, которую нарисовал художник.

Джуди улыбнулась, чувствуя, как от слов Сары по телу разливается тепло. Она снова посмотрела в зеркало. Другая женщина. Не та, что заходила в салон час назад.

— А теперь маникюр, — сказала Марина. — Женя вас ждёт.

— Пойдём, — Сара взяла Джуди за руку.

Они вышли.

***

Женя оказалась девушкой небольшого роста, с короткими пепельными волосами, собранными в небрежный пучок, и огромными глазами, которые смотрели на мир с веселым любопытством. На ней был тот же бело-розовый фартук, что и у Марины, но поверх — легкая черная кофта с закатанными рукавами, открывавшая татуировку на левом предплечье: тонкая ветка сакуры. 

— Вау! — выдохнула Женя, когда Джуди переступила порог её кабинета. Она даже отложила пилочку, которую держала в руке, и посмотрела на гостью с неподдельным восхищением. — Сара, ты мне не сказала, что она будет… такой!

— Какой? — улыбнулась Сара, присаживаясь на диванчик.

— Как… я не знаю... Как с обложки. Или с экрана. — Женя окинула взглядом Джуди с головы до ног: чёрные блестящие волосы с челкой до бровей, тонкие брови с изящным изломом, чёрная кофта с воротником-стоечкой, узкие брюки, шпильки, на которых Джуди уже держалась так, будто всю жизнь только на них и ходила.

— Садись, красавица, — сказала Женя, указывая на кресло для маникюра. — Буду делать тебя ещё красивее.

Джуди села, протянула руки. Женя взяла их в свои, повертела, рассматривая.

— А ногти уже длинные, — заметила она. — Вишнёвый лак, наращивание? Кто делал?

— Девушка, — ответила Джуди. — В другом салоне. Недели две назад.

— Хорошо сделала, — кивнула Женя. — Но для японского образа нужно длиннее. И форма другая. Сделаем острую, миндалевидную. И чёрный лак с золотыми иероглифами.

Она принялась за работу, но глаза её то и дело возвращались к лицу Джуди.

— Ты куришь? — спросила она вдруг, заметив пачку Virginia Slims, выглядывающую из сумки.

— Иногда, — ответила Джуди.

— Тогда нам нужен особый ритуал, — сказала Сара, вставая. Она достала из своей сумки длинный чёрный мундштук с серебряным наконечником, вставила в него сигарету, чиркнула зажигалкой, сама прикурила.

— Держи, — сказала она, поднося мундштук к губам Джуди и выдыхая дым.

Джуди приоткрыла рот, взяла мундштук губами. Сара не отпускала его. Держала, пока Джуди затягивалась. Дым был горьковатым, тёплым, он наполнил лёгкие, и Джуди почувствовала, как голова слегка кружится.

— Ещё, — прошептала Сара, не убирая мундштук.

Джуди затянулась глубже. Дым наполнил её, и она выдохнула его медленно через нос.

— Это… сильнее, чем обычно, — сказала она, произнося слова чуть мимо мундштука.

— Потому что ты не держишь мундштук сама, — ответила Сара. — Ты расслаблена. Ты просто берёшь дым и выпускаешь его. Это искусство — курить так, чтобы на тебя смотрели.

— Давай ещё, — снова прошептала Сара, не убирая мундштук.

Джуди затянулась еще глубже. Дым наполнил лёгкие, и она снова выдохнула его через нос. Сара не торопилась убирать мундштук. Джуди сделала ещё одну затяжку. Просто дым, просто губы, просто пальцы Сары, которые держали мундштук, чуть касаясь её губ. Получалось, что Джуди дышала только дымом…

— Ещё, — снова сказала Сара.

Джуди послушалась. Голова уже слегка кружилась.

— А теперь выпусти, — сказала Сара.

Джуди выдохнула. Дым вышел клубом и поднялся к потолку.

— Очень сексуально, — вдруг сказала Женя. Она отложила пилочку и смотрела на Джуди с лёгким румянцем на щеках. — Ты даже не представляешь, как это выглядит со стороны. Губы, дым, этот мундштук… Как в старом кино. Или в дорогом эротическом ролике…

— Знаю, — усмехнулась Сара, наконец убирая мундштук. — Поэтому я и предложила.

Она потушила сигарету. Женя покачала головой и улыбалась.

— Ладно, — сказала она. — Продолжим.

Она снова взяла руки Джуди, начала обрабатывать ногти — шлифовать, выравнивать, придавая им форму. Работала быстро, но бережно, время от времени поднимая глаза на Джуди, на её лицо в новом обрамлении чёлки и тонких бровей.

— Ты не представляешь, — сказала она, — как я люблю японскую эстетику. Сдержанность, чёткие линии, минимум, но чтобы каждая деталь была продумана.

— Поэтому я к тебе и привела Джуди, — сказала Сара.

— Лесть не поможет, — усмехнулась Женя. — Я и так сделаю всё, что могу.

Она закончила с формой и приступила к покрытию — чёрный лак, густой, блестящий, ложился ровно, без полос. Потом — иероглифы. Женя достала тонкую кисть, обмакнула в золотую краску.

— Какой иероглиф? — спросила Джуди.

— «Красота», — ответила Женя, не поднимая головы. — По-японски — «би». Простой, но красивый. И не слишком длинный.

Она вывела на каждом ногте Джуди по одному знаку — чёткие, изящные линии, которые переливались на свету.

— Видишь? — спросила она, когда закончила. — Это — красота. Твоя красота.

Джуди поднесла руки к глазам. Чёрные, длинные, острые, с золотыми значками, которые блестели при каждом движении. Она повертела пальцами — иероглифы вспыхивали, гасли, вспыхивали снова.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — ответила Женя. — Теперь педикюр. И ты будешь красива от макушки до пят. Снимай штаны.

Джуди замерла.

— Что?

— Штаны, — повторила Женя спокойно. — Будем делать депиляцию, до середины бедра. 

Джуди посмотрела на Сару. Та кивнула — мол, делай, не бойся. Джуди встала, расстегнула молнию на узких чёрных штанах, стянула их вниз. Ткань скользнула по бёдрам, открывая трусики — плотные, чёрные, атласные, которые она надела перед выходом из студии. Те самые, в которых маленький Жюль исчез, растворился, стал частью гладкой, ровной линии. Она снова села на кушетку, чувствуя, как прохладный воздух касается голой кожи выше колен.

— Хорошие трусики, — заметила Женя, не отводя взгляда. — Плотные. Удобные.

— Да, — ответила Джуди, чувствуя, как под тканью всё спокойно, надёжно, невидимо. Она провела ладонью по животу, проверяя, — ничего не выпирает, не топорщится. Маленький Жюль спал.

— Такие для депиляции удобны, — продолжала Женя, нанося тальк на ногу Джуди. — Не мешают, не жмут.

Джуди кивнула, не в силах говорить. Она смотрела на свои ноги — голые, бледные, с тёмными волосками, которые сейчас должны были исчезнуть. И думала о том, как странно: она стоит в одних трусиках перед малознакомой женщиной, и ей не стыдно. Потому что трусики скрывают всё, что нужно. Потому что она — Джуди. Женщина в чёрном, с чёлкой, с тонкими бровями, с цепочкой на талии. И маленький Жюль — её маленькая тайна — надёжно спрятан.

— Ложись, — повторила Женя, похлопав по кушетке. — Будем приводить твои ножки в порядок. — усмехнулась Женя. — Японский образ требует гладкости. Не только на лице, на руках, но и на ногах. И не только до колена. Ты же будешь в босоножках на высокой шпильке. Ноги — крупным планом. Каждый волосок будет видно.

— Она права, — сказала Сара, выпуская дым в потолок. — И не только для фотосессии. Для жизни. 

Джуди сглотнула. Она никогда не делала депиляции. И, тем более, никогда не удаляла волосы на ногах. Это казалось слишком взрослым, слишком… необратимым.

— Не бойся, — сказала Женя, заметив её напряжение. — Это не больно… Ну, почти. Я сделаю быстро. А результат тебе понравится.

Она начала с педикюра: сняла старый лак с ногтей Джуди, обработала кутикулу, подпилила свободный край, придавая ногтям аккуратную квадратную форму. Потом — ванночка с тёплой водой и солью, размягчающая кожу.

— Держи ноги, — сказала Женя, укрывая их полотенцем. — Минут пять — и приступим к самому интересному.

Джуди закрыла глаза. Вода была приятной, тёплой, расслабляющей.

— Ты когда-нибудь делала депиляцию? — спросила Женя, готовя воск.

— Нет, — призналась Джуди.

— Тогда сегодня — первый раз, — улыбнулась Женя. — Ты сегодня вообще вся в первых разах. Стрижка, брови, маникюр. Теперь вот это.

— Давай не пугай её, — сказала Сара, затушивая сигарету.

— Я не пугаю, — ответила Женя. — Я готовлю.

Она вынула ноги Джуди из ванночки, вытерла их мягким полотенцем. Нанесла на одну ногу тальк — от пальцев до середины бедра. Потом — тёплый воск, розовый, пахнущий ромашкой. Наклеила полоску ткани, пригладила.

— Держись, — сказала она и резко дернула полоску.

А-а-а-а!!!!..... — Вскрикнула Джуди.

— Терпи, — сказала Женя, не обращая внимания. — Первый раз самый страшный.

Она положила ладонь на покрасневшую кожу, успокаивая.

— Смотри, — она провела пальцем по голени. — Гладко, как шёлк. Потрогай.

Джуди опустила руку, провела пальцами по ноге. Кожа была гладкой, нежной, почти невесомой.

— Нравится?

— Да, — выдохнула Джуди. — Очень.

— Тогда продолжим.

Второй рывок был не таким болезненным. Третий — почти неощутимым. Женя работала быстро, уверенно, покрывая ногу от щиколоток до середины бедра.

— Выше не будем, — сказала она. — Там, где трусики, оставим. Иначе будет раздражение.

Джуди кивнула, чувствуя, как кожа становится гладкой, нежной, почти младенческой.

— А теперь — педикюр, — сказала Женя, возвращаясь к ногам. — Выровняем форму, придадим аккуратный вид. И покроем таким же полупрозрачным чёрным лаком. Чтобы в босоножках ногти не кричали, а угадывались.

Она работала ещё около часа — шлифовала, полировала, наносила базу, цвет, топ. Джуди лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как тело расслабляется, как напряжение уходит, как мир за окном салона становится далёким, неважным.

— Готово, — сказала Женя. — Смотри.

Джуди открыла глаза.

Её ноги были красивыми. Гладкими, блестящими, с аккуратными ногтями, покрытыми прозрачным чёрным лаком, который мерцал при движении. Она провела рукой по голени — кожа была мягкой, как шёлк.

— Теперь ты готова, — сказала Сара, вставая. — Осталось только уши и нос.

— Пирсинг? — удивилась Женя. — Это не ко мне. 

Она убрала инструменты и сняла перчатки.

— Было приятно познакомиться, Джуди. Ты необыкновенная.

— Спасибо, — ответила Джуди, чувствуя, как от её слов внутри разливается тепло.

Она встала, снова надела чёрные босоножки с ремешками — теперь на идеально гладкие ноги, с идеальными ногтями. Шпильки цокнули по полу, и Джуди вдруг показалось, что она стала еще выше… 

Пирсинг.

Женя проводила их. Они попрощались и вышли из салона.

Они сразу увидели, как издалека к ним идет Ольга. Она подошла — раскрасневшаяся, с блестящими глазами, в руках — бутылка шампанского, наполовину пустая, и три пластиковых стаканчика, которые она, видимо, взяла где-то по пути.

— Я не опоздала? — спросила она, останавливаясь.

Ольга посмотрела на Джуди. И замерла.

— Боже мой, — выдохнула она. — Джуди… это ты?

Чёлка до бровей, тонкие брови с изломом, чёрные блестящие волосы… Лицо стало другим — загадочным.

— Ты теперь точно, как с картины, — прошептала Ольга, подходя ближе. — С той самой.

Ольга поставила бутылку на небольшой столик, вытащила стаканчики из целлофана.

— Мы должны выпить, — сказала она. — За новую Джуди. За японскую гейшу.

— Ты что-то, прямо разливаешься? — спросила Сара, взяв стаканчик.

— Шампанское, — ответила Ольга. — Остатки. Мы с Борисом… В общем, я заскочила на полчасика. Он был рад.

— У тебя лицо горит, — заметила Сара, принимая стаканчик.

— У меня не только лицо, — усмехнулась Ольга. — Но об этом потом.

Она разлила шампанское, ровно на три стаканчика. Джуди взяла свой. Пластик был прохладным, гладким, пахло вином и почему-то озоном.

— За Джуди, — сказала Ольга, поднимая свой стаканчик.

— За Джуди, — повторила Сара.

— За меня, — сказала Джуди, улыбаясь и чокаясь.

Они выпили. Шампанское было тёплым, почти сладким, с горчинкой. Джуди почувствовала, как оно скользит по горлу, разливается теплом, снимает последнее напряжение.

— А теперь давайте покурим, — сказала Ольга, доставая сигареты.

Они закурили втроём. Сара насадила сигарету в мундштук и протянула его Джуди. Джуди затянулась глубоко, выпустила дым, чувствуя, как голову кружит — и от шампанского, и от сигареты, и от этого странного, прекрасного вечера.

— Я сегодня кончила три раза, — неожиданно сказала Ольга. Она не хвасталась — просто делилась, как делятся сёстры. — Первый раз — быстро, почти сразу. Второй — когда он меня поцеловал… там. Третий — когда я была сверху.

— Ольга!... — засмеялась Сара.

— Что? — Ольга выпустила дым. — Мы же свои. Джуди не маленькая. Джуди уже взрослая. Ей - 22.

Джуди кивнула, чувствуя, как от её слов внутри что-то ёкает — не страх, а странное, щекочущее узнавание.

— И ты всё ещё дрожишь, — заметила Сара.

— Всё ещё, — согласилась Ольга. — Но это приятно.

Они докурили, потушили сигареты. 

***

Салон пирсинга оказался маленьким, полуподвальным, с чёрными стенами и множеством фотографий на них — девушки с кольцами в бровях, в губах, в носах, с подвесками в пупках. Пахло латексом и металлом.

Навстречу им вышла Наташа — лет двадцати пяти, с короткими фиолетовыми волосами, собранными в два пучка, с пирсингом в брови, в носу, в губе. В ушах серебряные тоннели, на шее — татуировка: изящная ветка сакуры. Она была одета в чёрный топ, открывающий плечи с татуировками, и широкие штаны с подвёрнутыми манжетами.

— Ольга, привет, — сказала она, обнимаясь. — Давно не виделись. Это ты звонила?

— Я, — кивнула Ольга. — Вот, — она указала на Джуди, — моя подруга. Нужно проколоть ухо и нос. И возможно, пупок, но потом.

Наташа посмотрела на Джуди. Её взгляд скользнул по чёлке, по тонким бровям, по чёрной кофте с воротником-стоечкой, по цепочке на талии.

— Ого, — сказала она. — Ты как с обложки. Или с картины.

— С картины, — усмехнулась Сара. — Японской.

— Тогда нам нужно что-то особенное, — сказала Наташа, жестом приглашая Джуди к кушетке.

Она говорила быстро, энергично, но в каждом движении чувствовалась уверенность.

— Садись. Сначала ухо. Я сделаю маленькое колечко в хряще. Это сейчас модно, и выглядит очень нежно. Потом нос. Гвоздик.

— Больно? — спросила Джуди, сжимая край кушетки.

— Немного, — честно ответила Наташа. — Но ты сильная. Я вижу.

Она взяла инструменты, обработала их спиртом.

— Зажмурься.

Джуди зажмурилась. Щипок в ухе был почти неощутимым — только тепло, только лёгкое давление.

— Всё, — сказала Наташа. — Открывай.

В маленьком зеркальце, которое она протянула, Джуди увидела своё отражение — колечко блестело в правом ухе, маленькое, золотое.

— Нравится?

— Да, — выдохнула Джуди.

— Тогда нос.

Наташа обработала крыло носа, отметила точку фломастером.

— Теперь смотри вверх.

Джуди подняла глаза к потолку. Щипок был сильнее, чем в ухо, — на глазах выступили слёзы.

— Терпи, — сказала Наташа, быстро вставляя гвоздик. — Готово.

Она протёрла кожу антисептиком, подала зеркальце.

Джуди посмотрела. На крыле носа блестела маленькая золотая точка — крошечная, изящная, очень восточная.

— Теперь ты настоящая японская красавица, — сказала Сара, глядя на неё с восхищением.

— Почти, — поправила Наташа. — Осталось только привыкнуть.

Она дала Джуди ватный диск с антисептиком, показала, как обрабатывать проколы.

— Спасибо, — сказала Джуди, вставая.

— Приходи за пупком, — улыбнулась Наташа. — Когда будешь готова.

Джуди кивнула, чувствуя, как внутри разливается странное, щекочущее тепло. Она была готова. Почти ко всему.

Поздний вечер. Возвращение домой.

Сара вызвала для Джуди такси. Ольга была не в состоянии - она поехала к себе домой. Такси остановилось у знакомого подъезда. Джуди вышла. Такси уехало, и она осталась одна на пустом ночном тротуаре. 

Во всем чёрном.  С чёлкой, с тонкими бровями, с гвоздиком в носу и колечком в хрящике уха, с длинными острыми ногтями, покрытыми чёрным лаком с золотыми иероглифами. Гладкие ноги, лёгкие босоножки на высоком каблуке, оплетающие икры. Она сама себе казалась совершенно другой. Еще утром она вышла из этого дома 18 летней девушкой. А теперь вернулась 22 летней женщиной… Совершенно не похожей на себя утреннюю.

***

Джуди поднялась по крыльцу, открыла дверь ключом. В прихожей горел ночник — Кэтрин оставила. 

Джуди, не разуваясь, прошла в гостиную. Кэтрин сидела на диване, всё ещё в том же платье цвета шампанского, которое было на ней утром. Волосы растрёпаны, туфли стояли у дивана, в руке - бокал с вином.

Джуди включила торшер и прошла к ней.

— Ты вернулась… — сказала Кэтрин, поднимая голову. И замолкла.

Она смотрела на Джуди широко раскрыв глаза. На ее чёлку. На тонкие брови с восточным изломом. На гвоздик в носу, на колечко в ухе. На эти чёрные, облегающие бёдра штаны и чёрную атласную кофту с воротником-стоечкой. На эти чёрные босоножки на высокой шпильке, оплетающие ее икры… Это была не ее Джуди… Это была другая…

— Боже мой, — выдохнула Кэтрин. — Джу… ты… ты как-будто… и не ты совсем…. Другая. Как это?...

— Это для фотосессии, — ответила Джуди. — Мы с Ольгой и Сарой, сегодня купили бельё на сертификат Аркадия. И Сара решила, что нужно сделать фотосессию в этом белье. Три образа. Чёрный, красный и бежевый. Но к фотосессии нужно подготовиться. Она решила, что нужно изменить мой образ. Поэтому и волосы, и брови, и пирсинг. Всё для съёмки.

— Сертификат Аркадия, — повторила Кэтрин. — Тот самый?

— Да.

Кэтрин помолчала, глядя на дочь. На новое лицо - чужое и родное одновременно.

— А после съёмки? — спросила она тихо. — Ты вернёшь всё назад? Это же уже серьезно.

— Конечно верну.— сразу сказала Джуди. — Чёлка отрастёт, брови тоже… через пару недель. Пирсинг можно снять. Но… я не знаю, захочу ли. — сказала Джуди уже переходя в свой игривый тон.

Кэтрин, не отводя взгляда от джуди, отпила вина.

— Ты стала другой, Джуди. Не только снаружи. Внутри. Я смотрю на тебя и не узнаю… И мне страшно.

— Чего?

— Что ты зайдёшь так далеко, что не сможешь вернуться. Что однажды проснёшься и поймёшь — ты не играешь. Что ты уже живёшь жизнью этой женщины, которую ты изображаешь. И назад дороги нет.

— Может быть… — продолжая играть сказала Джуди, — Я же красивая? Может это и не плохо, — сказала она. — Может я всегда была такой. 

— Джуди. Я сейчас серьезно.

Джуди сначала попробовала остановиться. но потом улыбнулась и сказала:

— Кэт, мы же с тобой договорились. Пока лето, я играю в эту игру. Сначала с Леной и Мартой. А сейчас мне помогает Сара. И Ольга. И ты.

Кэтрин усмехнулась.

— Я? Я только и делаю, что боюсь.

— Но ты же рядом, — сказала Джуди. — Это главное.

Она встала, крутанулась перед Кэтрин.

— А теперь смотри какая я…. Хочешь, покажу какое белье?

— Покажи, — улыбнулась Кэтрин.

Джуди сняла через голову кофту, мотнула головой, вернув волосы в нормальное положение. Осталась в чёрном атласном бюстгальтере — с чёткими чашечками, узкой застёжкой под грудью, тонкими бретелями. Теперь — штаны. Расстегнула молнию сбоку, сняла, наклонившись перед Кэт и выставив ей свою попку. Осталась в одних трусиках — чёрных, атласных, плотных, в которых маленький Жюль исчезал, становился невидимым. И в босоножках. Высокие шпильки, тонкие ремешки, обвивающие ноги до середины икры.

— Нравится? — спросила Джуди, поворачиваясь.

— Ты прекрасна, — сказала Кэтрин. 

— Вся в тебя… — продолжала играть Джуди. — Я такая же, как ты. Ха-ха-ха… — крутилась она.

— Хорошо… — Кэт окончательно поддалась настроению Джуди. — Тогда… теперь моя очередь…

Она встала, потянулась. Сняла платье — медленно, через голову. Теперь полностью видно было, что она в белье — чёрном, откровенном, с подвязками, с чулками. Чулки были тонкими, ажурными, с кружевной резинкой на середине бедра.

— Даже не знаю, зачем я это надела… — сказала она, усмехнувшись.

Они стояли напротив и смотрели на тела и фигуры друг друга — мать и дочь, сестра и сестра… в чёрном кружеве и в атласе. 

Кэтрин потянулась к бокалу и отпила.

— У тебя руки дрожат, — заметила Джуди.

— Знаю, — ответила Кэтрин. — Это от него... От того, что было.

— Расскажи, — попросила Джуди.

Кэтрин помолчала, глядя в бокал. Потом снова села на диван и начала говорить — тихо, почти шёпотом.

— Он пришёл рано. Я была в этом платье. Сначала мы пили кофе, говорили о пустяках. А потом… потом он взял меня за руку, и… Он не торопился. Он раздевал меня медленно, целовал каждую складку, каждую родинку. Джуди слушала, не перебивая.

— А когда он вошёл в меня, я просто улетела. Я кончала раз за разом, пока не потеряла счёт. А он все двигался и двигался… А когда он кончил, я почувствовала, как меня заполняет его сперма внутри. Горячая, живая… Я ее чувствую… Она и сейчас  во мне…

— Ты не подмылась?

— Нет, — Кэтрин покачала головой. — Тогда не хотелось. Хотелось, чтобы он остался во мне как можно дольше. Это чувство…

Она поставила бокал, встала.

— Но теперь… теперь я пойду в душ. — будто очнувшись, сказала Кэт и улыбнулась.

Она медленно начала снимать бельё. Играя и с хитринкой поглядывая на Джуди. Как бы говоря - “я и такой могу быть….“ Сначала — лифчик. Застёжка спереди, щелчок — и кружево упало в её руки. Потом — пояс для чулок. Отстегнула подвязки, сняла. Потом — чулки. И наконец — трусики. Спустила их вниз, перешагнула, взяла в руки. Влажные, тёплые, с тёмным пятном на ластовице.

— Держи, — сказала она, протягивая Джуди и трусики и лифчик и пояс с чулками. — Отнеси в стиралку.

Кэтрин ушла в душ. Джуди осталась одна.

Она держала белье Кэтрин. Смотрела на влажное пятно на трусиках. Она чувствовала запах, который кружил голову. И вдруг сделала то, чего сама от себя не ожидала.

Она сняла свои трусики, взяла трусики Кэтрин и надела их. Ткань была прохладной, влажной. Ластовица прижалась к её промежности, и Джуди почувствовала — там, где её собственное тело, где маленький Жюль, — влагу Кэтрин… и сперму Сержа…. Ту, которая была внутри Кэтрин, а теперь оказалась на ней… Теперь Джуди сняла свой лифчик и взяла лифчик Кэтрин. Она и надела его, застегнула на спине. Чашки были большими — её маленькая грудь почти потерялась в них. Но это было неважно. Важно было чувствовать. Её запах. Его тепло… Потом — пояс для чулок. Застегнула на талии, подтянула. И чулки. Тонкие, ажурные, с кружевной резинкой. Она села на край дивана, аккуратно надела один, разглаживая ткань от ступни до середины бедра. Второй — так же медленно, с наслаждением. Они буквально текли по ее гладкой коже ног после депиляции. Теперь встала и подошла к зеркалу. В отражении стояла женщина в белье — в кружеве Кэтрин, с её грудью, с её бёдрами. 

Джуди провела рукой по бедру, чувствуя, как чулок скользит под пальцами. Она взяла бокал Кэтрин — с остатками вина, — налила себе еще, залпом выпила половину. 

“Я - женщина… Я - Кэт. Я как Кэт… Я взрослая и у меня был секс с мужчиной. О… какой это был секс… Он вошел в меня… Я кончала много раз… А потом он кончил и заполнил меня всю…” Она взяла из своей сумочки сигарету, зажигалку и с бокалом - вышла на балкон.

Ночь была тёплой, звёздной. Луна светила на безоблачном небе. Джуди села в плетёное кресло, поджав ноги. Чулки блестели в лунном свете. Взяла в рот сигарету, прикурила, затянулась — глубоко, по-настоящему. Дым наполнил лёгкие, и она выпустила его медленно, глядя, как он тает в воздухе.

Она курила, пила вино и гладила себя… 

Рука скользила по чулкам, по бёдрам, по кружеву лифчика. Маленький Жюль проснулся, твёрдый, требовательный. Она не спешила. Она представляла… Себя на месте Кэтрин... 

Она закрыла глаза, откинувшись на спинку плетёного кресла. Чулки Кэтрин скользили по её теперь гладким ногам, — и она чувствовала каждую нить кружева. Трусики Кэтрин прижимались к промежности — влажные, тёплые, пахнущие им. Маленький Жюль упирался в ткань, пульсировал.

“Мы с ним вдвоем в комнате. Полумрак. Мы на кровати. Я — на спине, ноги раздвинуты, колени согнуты. Он сверху, опирается на локти… не давит, но я чувствую его вес, его тепло. Он смотрит на меня. «Ты красивая», — говорит он. И целует. Его язык скользит по моим губам, потом спускается к шее, к ключицам. Я выгибаюсь… Я чувствую его где-то внизу… между ног».

Джуди провела рукой по груди, поверх кружева чужого лифчика. Соски отозвались, затвердели. Она сжала их — через ткань, через кружево, которое помнило грудь Кэтрин.

«Его губы спускаются ниже… Мой живот… пупок, бёдра. Я чувствую его дыхание на своей коже. А потом — его язык… О!... Там, где я влажная… ».

Джуди застонала — тихо, почти беззвучно. Её рука скользнула ниже, по чулкам, по бёдрам, к трусикам Кэтрин.

«Он входит в меня. Медленно. Сначала головка, потом ствол, сантиметр за сантиметром. Я чувствую, как моё тело растягивается, принимает его. Не больно — сладко. Тесно... Потрясающе. Он замирает на секунду, давая мне привыкнуть. А потом начинает двигаться… ритмично, глубоко. Каждый толчок отдаётся во мне теплом, которое поднимается всё выше… О!... Да!... от низа живота к груди, к горлу».

«Я хочу кончить…», — думает Джуди. — «Я хочу, чтобы он кончил в меня…».

Она сжимает член через влажную ткань трусиков Кэтрин. Член дёргается, наливается, становится твёрдым, горячим, почти болезненным.

«О!... Он ускоряется… Я чувствую, как он становится все твёрже внутри меня. Прямо перед самым концом.. А! А-а-а-а… Толчки... Горячо… сильно, глубоко... О-о-о… И сперма — тёплая, густая, живая… Она заполняет меня. Я чувствую, как она растекается внутри, как наполняет меня всю, до краёв».

Джуди кончает.

Громко. Свободно. Из груди вырывается стон — не тихий, не сдавленный, а тот самый, который она слышала когда-то от Ольги за матовым стеклом, о котором рассказывала Кэтрин. Сначала один, потом второй, третий — и она уже не сдерживает себя. Тело выгибается, мышцы живота сокращаются, и сперма бьёт из неё — мощно, горячо, несколько пульсирующих толчков. Она чувствует, как сперма заливает трусики Кэтрин, как пропитывает кружево, как стекает по чулкам, по бёдрам, на живот, на лифчик. На её грудь, на кружево, которое помнит грудь Кэтрин…

Джуди замирает, тяжело дыша. Глаза закрыты. В ушах шумит кровь. Она чувствует сперму на себе, она течёт по её телу. Её сперма. Которая теперь смешалась с той, что была внутри трусиков Кэтрин. С его спермой… С их общей тайной.

Джуди открывает глаза.

Сигарета догорела, пепел упал на пол. Она затушила окурок в пепельнице, допила вино, поставила бокал. Смотрит на свои руки — ладони мокрые, пальцы в сперме. На животе тоже блестит, белесая, вязкая. На чулки. Кружево пропиталось, стало тёмным, влажным. На лифчик — капли стекли на чашки, смешались с её потом и её запахом.

Она медленно проводит ладонью по животу, собирая сперму. Подносит ладонь к лицу, нюхает. Пахнет остро, солёно, едко — тем, что делает её женщиной. Тем, что делает её взрослой. Тем, что связывает её с Кэтрин и с Сержем и с тем, что было между ними только что….

Она облизывает ладонь. Всю. Медленно, с наслаждением, чувствуя, как язык собирает остатки её удовольствия. Потом пальцы — один за другим. Потом проводит языком по тыльной стороне ладони, по запястью, слизывая последние капли.

— Теперь я знаю… — шепчет она. — Я знаю как это — быть женщиной…

Она открывает глаза и видит Кэтрин.

Кэтрин стоит на пороге балкона — в чёрном атласном халате с розовым горошком, на голое тело. Волосы влажные, кожа блестит. Она смотрит на Джуди, которая в ее белье и вся в своей сперме, с мокрыми ладонями — и улыбается.

— Давно ты здесь? — спрашивает Джуди, не чувствуя смущения.

— Достаточно, — отвечает Кэтрин. — Чтобы понять, что ты уже выросла. И что мне пора перестать бояться.

Она подходит, берёт Джуди за руку.

— Теперь тебе нужно подмыться. Иди, я здесь приберу.

Джуди кивает. Встаёт. Чулки скользят по гладким ногам, и она чувствует, как сперма стекает по бёдрам, капает на пол. Снимает чулки, потом пояс, лифчик. И наконец — трусики. Влажные, тёплые, пропитанные её спермой, его спермой и их общей тайной.

Протягивает всё Кэтрин.

***

Джуди идёт в ванную. Кэтрин держит в руках свое бельё, которое только что было на её дочери. Смотрит на мокрые пятна, на кружево, на чулки. Потом улыбается, покачивает головой и идёт в постирочную.

***

Джуди не стала становиться под душ. Просто с лейки душа подмылась, аккуратно, смывая остатки своей спермы и тех соков, которые на ней оставались от белья Кэт.. Потом вытерлась, надела свою красную атласную ночнушку, висевшую тут же, на дверце. Мотнула головой, расправляя волосы и челку. И вышла из ванной. 

Пошла к себе. Легла в свою красную атласную постель. И так захотелось тепла…

— Кэ-э-э-т! — позвала Джуди.

Через пару мгновений дверь открылась и вошла Кэт, в своей белой ночнушке. 

— Что, моя девочка?

— Полежи со мной… — попросила Джуди.

Она легла рядом, обняла Джуди, прижала к себе. Джуди почувствовала тепло её тела через тонкую ткань сорочек. Закрыла глаза.

— Спасибо тебе, Кэт, — прошептала она.

— Не за что, — ответила Кэтрин. — Спи.

***

Кэтрин долго не могла уснуть. Джуди спала рядом, прижавшись к ней, её дыхание было ровным, спокойным. Красная атласная сорочка блестела в лунном свете, чёлка упала на глаза, губы чуть приоткрыты.

«Какая она красивая, — подумала Кэтрин. — И какая чужая. Не потому что не любит, а потому что стала другой. Той, которую я не знаю».

Она смотрела на лицо дочери — на тонкие брови, на гвоздик в носу, на колечко в ухе. На чёлку, которая меняла всё выражение, делала его загадочным, почти кукольным.

«Когда это случилось? Когда она перестала быть моим мальчиком и стала этой… женщиной?»

Она вспомнила, как Джуди стояла на балконе — в её белье, в её чулках, с её запахом. Как она кончала, не стесняясь, не прячась. Как облизывала ладони, собирая собственную сперму.

«Она хотела узнать, каково это — быть женщиной. И она узнала. Не через мужчину — через меня. Через то, что я рассказала. Через то, что я позволила ей взять».

Кэтрин погладила Джуди по голове, осторожно, чтобы не разбудить. Волосы были мягкими, шелковистыми, пахли шампунем и дымом.

«А я? Что я чувствую? Гордость? Страх? Ревность?».

Она не знала. Внутри всё смешалось — восторг от того, какой Джуди стала, и ужас от того, какой она могла бы стать. И ещё что-то, чему она не могла дать названия. Что-то тёмное, сладкое, запретное.

«Я позволила ей надеть моё бельё. Я позволила ей трогать себя в нём. Я смотрела, как она кончает, и не отвела взгляд. Я хотела смотреть. Мне было интересно. Мне было… приятно».

Она закрыла глаза, отгоняя эти мысли.

«Она моя дочь. Мой сын. Моя… не знаю кто. Но она — моя. И я люблю её. Такой, какая она есть. Даже если не понимаю».

Джуди вздохнула во сне, прижалась ближе. Кэтрин обняла её крепче.

«Завтра будет новый день. И она снова уйдёт к Саре, к Ольге, в эту свою новую жизнь. А я останусь здесь. Буду ждать. Буду верить. Буду любить».

Она поцеловала Джуди в макушку.

— Спи, моя девочка, — прошептала она. — Спи.

Джуди не ответила. Она спала. Кэтрин всё смотрела на неё, пока сон не сморил и её.