ДНЕВНИК ЛЕТА (28)

День 28. 12 июля. Воскресенье.

Сознание к Джуди возвращалось медленно. Джуди лежала на спине, сорочка сбилась, обнажая живот и грудь. Она открыла глаза. Чёлка упала на лоб, и Джуди машинально поправила её. Хм… еще никогда не касались лба такие короткие волосы… Повернула голову. Кэтрин не было рядом. «Ушла, — подумала Джуди. — Наверное, на кухню».

Она прислушалась. Тишина. Потом — далёкий звон посуды. Кэтрин готовила завтрак.

Проступили картинки вчерашнего дня. Но сначала балкон и оргазм. Вся в сперме… и вкус. Вкус спермы. Она слизала ее с собственных пальцев… Как странно… А представляла, что это сперма “его”... Сержа?. Ну да, она же тогда была Кэт. В ее белье. В трусиках, на которых еще были остатки ее сока… и его… О, как Джуди кончила!... А Кэт ведь все видела!... И ничего не сказала. Джуди ведь имитировала Кэт. Пыталась понять, что чувствовала Кэт во время секса с Сержем… Теперь Джуди может рассказать Софии, каким у нее был секс. Почти правду. Почти… И София скажет, что нужно предохраняться.

Джуди потянулась к своей сумочке, которая лежала на стуле, рядом с кроватью. Достала блистер. Здесь было уже четыре пустых ячейки. Джуди вытолкнула очередную таблетку, положила на язык. Немного горько… Проглотила.

Положила блистер обратно в сумочку. На тумбочке крем. Да, нужно же сделать массаж… Уже привычно согрела крем в ладонях и приложила ладони к груди… Мягко… Очень мягко… По кругу, потом от края к центру… Потом наоборот… Эти, уже привычные движения, приятно возбуждали. Джуди казалось, что с каждым разом, она все отчетливее чувствует тело своей груди. И соски… Они сразу переключили внимание на себя. После вчерашней процедуры у Сони, они все еще были чуть увеличены, и… такие приятные. И через них, проснулся и маленький Жюль. Он встал медленно, но уверенно просил, чтоб и его ласкали… Джуди опустила одну руку и сжав пальцы, прошлась по стволу… Потом еще. Сдвинула кожицу над головкой и снова опустила ее до основания. Еще… еще… еще… Опять приятная знакомая волна нарастала. Джуди смотрела на свои пальцы, с новым маникюром - длинные нарощенные черные блестящие ногти, с мелкими золотыми иероглифами, обнимали маленького Жюля и ходили вверх-вниз. Еще… еще… Тело выгибалась, будто навстречу приближающемуся оргазму. Еще… е… А!... А…гха… Джуди кончала… Она смотрела на вылетающие белесые струи и не замечала, что ее рот раскрыт. Будто она пытается их ловить. И одна попала на подбородок. Джуди вздрогнула от неожиданности. Капля стекла на горло, на шею… Она оторвала другую руку от груди и, собрав сперму с подбородка, взяла палец в рот. Она помнит теперь этот вкус… Ее вкус…

Рука Джуди оставалась на члене пока эти импульсы не закончились и последняя капля не вытекла на сжимающие пальцы…

Опять Джуди была вся в своей сперме. Она осторожно встала. Да, на постель ничего не попало…

Джуди пошла в душ и встала под воду прямо в сорочке… Нужно же простирать… Горячая вода обтекала по ее телу. Сорочка прилипла, как вторая кожа и эта кожа была атласной. Гладкой и приятной. Маленький Жюль куда-то совсем спрятался. Джуди гладила себя и думала: “Я - женщина… У меня гладкая кожа… Мне приятно...”

Джуди гладила свое тело. Под пальцами стекала вода вместе с остатками ее спермы. Джуди стояла так, с закрытыми глазами. Она потеряла счет времени… 

Потом, будто опомнилась, открыла глаза и, сняв с себя мокрую сорочку и выключив воду, вышла из под душа. Развесила сушиться сорочку и, накинув пеньюар, посмотрела в зеркало. Она видела себя другой. Казалось только она привыкла к тому, что у нее прямые волосы, а теперь появилась еще и челка. И проколотая ноздря… и еще ухо. Лицо никак не мальчишеское - женщина…

Кэтрин смотрела на Джуди — на чёлку, на тонкие брови, на гвоздик в носу, на колечко в ухе. На новое лицо, которое стало чужим и родным одновременно. И думала.

«Вчера. Мой сын. В моём белье. На балконе. Он представлял, что он — я. Что у него секс с мужчиной. С моим мужчиной. С Сержем. И он кончил. Он кончил, представляя себя на моём месте. Как далеко зашла эта игра?»

Она отпила кофе, поставила чашку.

— Джуди, — сказала она. — Нам нужно поговорить.

Джуди подняла голову от тарелки.

— О чём?

— О вчерашнем, — Кэтрин говорила тихо, но твёрдо. — О том, что я видела. О том, что ты делала. В моём белье. На балконе.

Джуди замерла. Потом отложила вилку, откинулась на спинку стула.

— И что ты хочешь сказать? — спросила она.

— Я хочу понять, — Кэтрин сцепила пальцы. — Ты — мой сын. Ты играешь женщину. Я это приняла. Я помогала тебе. Но вчера… вчера ты был не просто женщиной. Ты был мной. Ты надел моё бельё. Ты представлял, что у тебя секс с Сержем. С мужчиной, с которым сплю я. Ты кончил, представляя себя на моём месте.

— И что? — голос Джуди был спокойным, почти безразличным.

— Как далеко зашла эта игра? — Кэтрин посмотрела ей прямо в глаза. — Ты понимаешь, что это уже не просто переодевание? Ты вживаешься в роль так глубоко, что начинаешь жить чужой жизнью. Моей жизнью.

Джуди молчала. Смотрела на свои руки — на длинные чёрные ногти, на золотые иероглифы.

— Ты чего-то боишься? — спросила она наконец.

— Да, — честно ответила Кэтрин. — Я боюсь, что однажды ты не захочешь возвращаться. Что ты забудешь, кто ты есть. Что ты станешь… не мной, а кем-то, кого я не узнаю.

— Это же игра, — сказала, почти наивно, Джуди. — Просто игра. Мы с Сарой и Ольгой готовим фотосессию. Три образа. Чёрный, красный и бежевый. Я примеряю роли. Вчера я примеряла твою. Потому что ты — самая красивая женщина, которую я знаю. Потому что в этой моей игре я хочу быть похожей на тебя.

Кэтрин смотрела на неё долго, внимательно. Ее умиляла эта непосредственность Джуди. Даже если и эту непосредственность она сыграла.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — улыбнулась Джуди. — Ты же знаешь, я не умею врать. По крайней мере тебе.

— Умеешь, — усмехнулась Кэтрин. — Но сейчас, кажется, не врёшь.

— Не вру, — подтвердила Джуди.

Она вдруг прильнула к Кэтрин, прижалась щекой к её плечу, обхватила руками за талию — по-девичьи, по-дочернему, как делают дочери, когда хотят почувствовать защиту и тепло. Кэтрин замерла на секунду, а потом её рука сама поднялась и легла на голову Джуди. Она погладила её по волосам — по чёлке, по гладким, шелковистым прядям — так, как гладят не сына, не мальчика, а дочь. Девушку. Которая пришла к ней за утешением.

— Моя девочка, — тихо сказала Кэтрин. — Моя красивая, странная, любимая девочка.

Она поцеловала Джуди в макушку, и в этот момент она была не матерью сына, а матерью дочери. Той, кто принимает. Той, кто не судит. Той, кто просто любит.

— Всё будет хорошо, — прошептала Кэтрин. — Я обещаю.

Джуди подняла голову, посмотрела на неё — в глазах блестели слёзы, но она улыбалась.

— Я знаю, — сказала она. — Потому что ты рядом.

Она отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони. В этот момент зазвонил телефон — Сара.

— Да, — ответила Джуди. — Слушаю.

— Доброе утро, красавица, — голос Сары был бодрым, по-утреннему энергичным. — Я вызвала тебе такси. Машина будет у твоего дома через двадцать минут. Успеешь?

— Да, — кивнула Джуди. — Успею.

— Отлично. Жду. Сегодня будем работать. Бельё уже разложено, свет настроен. Ты готова?

— Готова, — ответила Джуди, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение.

— Тогда до встречи, — Сара отключилась.

Джуди положила телефон на стол, и, чуть прищурившись, посмотрела на Кэтрин.

— Мне пора, — сказала она. — Играть дальше.

— Иди уже, — Кэтрин улыбнулась. — Удачи.

— Спасибо, — Джуди поцеловала её в щёку и побежала наверх.

Всё вчерашнее лежало на стуле, аккуратно сложенное — чёрные узкие брюки, чёрная кофта с воротником-стоечкой. Отдельно белье - черное, гладкое. Она оделась быстро, привычно. Чёрные босоножки на высокой шпильке, с тонкими ремешками, обвивающими ногу до середины икры. Взяла сумочку. Проверила: сигареты, зажигалка, помада… Что еще?... Всё на месте.

Макияж она решила не наносить — только чистую, блестящую кожу после душа, только чёлку, только брови, только пирсинг. Гвоздик в носу блеснул, колечко в ухе переливалось.

— Всё, — сказала она своему отражению. — Я готова.

***

Она вышла из дома. Такси ждало у подъезда — белая машина с жёлтыми шашками. Джуди села на заднее сиденье, назвала адрес студии Сары.

Машина тронулась. Она смотрела в окно на город, который только просыпался. Воскресное утро, тихое, почти безлюдное. Думала о Кэтрин. О том, как та смотрела на неё сегодня за завтраком — испуганно, растерянно, с любовью. О том, что сказала: «Ты — мой сын. Ты играешь женщину».

«Она боится, — подумала Джуди. — Боится, что я зайду слишком далеко. Что однажды не захочу возвращаться. Что Жюль исчезнет навсегда».

Она откинулась на сиденье, провела рукой по чёлке, поправила её.

«А я не хочу возвращаться. Не сейчас. Мне нравится эта игра. Нравится быть Джуди. Нравится чувствовать себя красивой, желанной, взрослой. Нравится, когда на меня смотрят. Нравится, когда я нравлюсь».

Она знала, что переступает границы, что Кэт именно этого боится. Но говорить об этом — значит разрушать ту лёгкость, которая между ними появилась. Ту игру, в которую они обе играют — мать и дочь, сестра и сестра, две женщины, которые понимают друг друга без слов.

«Пусть всё остаётся как есть, — решила Джуди. — Пусть наши отношения будут как у сестёр. Не надо лишних разговоров. Не надо объяснений. Я — Джуди. Она — Кэт. И нам хорошо вместе».

Машина остановилась у знакомого особняка.

— Приехали, — сказал водитель.

Джуди вышла. Студия Сары ждала её.

Джуди вошла в студию. Сара встретила её у двери, приветственно поцеловала в щёку и провела к дивану.

— Кофе уже пила?

— Да, дома, с Кэт.

— Тогда ещё со мной. Садись.

Сара разлила кофе по чашкам — чёрный, горячий, с тонким ароматом. Джуди взяла чашку, отпила. Горьковато, но привычно. Сама села напротив, закинув ногу на ногу. Джуди привыкала к свету, к тишине, к запаху табака, который уже въелся в стены студии. Кофе был горьким, крепким. Не такой, как дома. Она поморщилась, но сделала ещё глоток.

Сара взяла пачку сигарет, которая лежала тут же на столике. «Davidoff Magnum». Открыла, вытащила сигарету. Она была длинной, тонкой, с тёмно-коричневой бумагой — почти чёрной, с золотистым фильтром. Прикурила, выдохнула дым и сказала:

— Кури, — протягивая пачку, чёрную, с золотым тиснёным узором. — Попробуй эти.

Джуди взяла сигарету. Она была длиннее и тоньше, чем те, которые она курила до этого, с тёмно-коричневым фильтром. Сара щёлкнула зажигалкой, поднесла к кончику. Джуди затянулась. Дым был гуще, плотнее, с горьковато-сладким вкусом дорогого табака. Не обжёг лёгкие, а обволок их, заставил голову слегка закружиться.

— Другой вкус, — сказала Джуди, выпуская дым.

— Да, — кивнула Сара. — Они интереснее. Но не на каждый день. Для настроения. Для особого момента.

— А сегодня — особый?

— Сегодня — первый день твоей новой взрослой жизни, — улыбнулась Сара. — Так что да. Особый.

Она тоже затянулась своей сигаретой.

— О чём думаешь?

— О Кэт, — ответила Джуди. — Она боится. Сказала, что я зашла слишком далеко. Что моя игра стала слишком реальной.

— А ты?

— Нет, — Джуди выпустила дым. — Мне нравится. Я пока не хочу останавливаться.

— И не надо, — сказала Сара. — Ты взрослая женщина. Сама решаешь.

Джуди посмотрела на Сару.

— Она боится, что я не вернусь, — сказала Джуди. — Что Жюль исчезнет навсегда.

— А он исчез? — спросила Сара.

Джуди затянулась, подумала.

— Нет, — сказала она. — Он просто спит. А я — Джуди. И это моя игра. Самая лучшая игра в моей жизни. — сказала Джуди, с утверждающим азартом.

— Тогда играй, — улыбнулась Сара. — Но помни: игра — это свобода. А свобода — это ответственность. Ты отвечаешь за то, что делаешь. И имеешь право делать то, что хочешь.

— А Кэт? — спросила Джуди. — Что мне с ней делать?

— Ничего, — Сара пожала плечами. — Она твоя мать. Она любит тебя. Она боится за тебя. Это природный материнский страх. Но это её страх, не твой. Ты не обязана его развеивать. Ты обязана жить своей жизнью.

— И она должна принять...

— Примет, — уверенно сказала Сара. — Потому что ты — это ты. А мать не может не принять своего ребёнка. Даже если этот ребёнок стал другим.

Она допила кофе, поставила чашку.

— Но довольно о грустном. Ты сегодня такая красивая, а мы говорим о страхах. — теперь и Сара заговорила с азартом.

— Какая, такая красивая? — с хитрецой спросила Джуди.

— Взрослая, — сказала Сара. — Посмотри на себя… Чёрное тебе идёт. И это не траур, а величие. 

Джуди улыбнулась, затянулась в последний раз. По взрослому. Дым наполнил лёгкие, и она выпустила его медленно, глядя, как он тает в воздухе.

— Ладно. Хватит болтать. Начинаем.

— Что мы будем делать? — спросила Джуди.

— Будем готовить тело, — сказала Сара. — Ты же хочешь выглядеть и чувствовать себя как женщина в том белье, которое мы купили? Тело должно быть готово. Раздевайся.

Джуди встала. Она не задумывалась над тем, что нужно сделать. Она была уверена, что Сара знает, что нужно. Джуди стянула через голову чёрную кофту с воротником-стоечкой. Потом — чёрные узкие брюки. Расплела ремешки босоножек и поставила их рядом с диваном. Осталась в чёрном атласном белье — том самом, плотном, в котором маленький Жюль исчезал и становился невидимым. Сара окинула её взглядом, кивнула.

— Хорошо. Но для того, что мы будем делать, нужно кое-что другое.

Она подошла к шкафу, достала облегающий комбинезон — чёрный, из тонкой, но эластичной, утягивающей ткани.

— Надевай. Только без лифчика. Одни трусики.

Джуди сняла лифчик, повесила на спинку стула. Надела комбинезон. Ткань облепила тело, подчеркнула каждый изгиб, каждую линию. Сара застегнула молнию на спине, поправила лямки на плечах. Она постелила на полу большой гимнастический коврик. Включила тихую, ритмичную музыку — без слов, только ритм.

— Теперь чувствуешь?

— Да, — кивнула Джуди. — Всё собрано.

— Именно, — сказала Сара. — Тело должно быть собранным. Тогда оно легче откликается на упражнения… Джуди, послушай меня. Сейчас я скажу важную вещь.

Джуди замерла.

— Ты уже месяц играешь женщину. Ты носишь платья, красишься, ходишь на каблуках, принимаешь мужские взгляды, учишься двигаться и говорить. Ты делаешь это блестяще... Я восхищаюсь твоей игрой.

— Спасибо, — тихо сказала Джуди и улыбнулась.

— Но сейчас наступает момент, когда тело должно подключиться, — продолжала Сара. — Не ты должна думать: «Как мне пройти, как сесть, как повернуться». А тело само должно это знать. Понимаешь разницу?

— Не совсем, — призналась Джуди.

— Смотри. Когда ты первый раз надела каблуки, ты думала о каждом шаге. Как наступить, потом перенести вес, потом бёдра качнуть. А теперь ты идёшь на каблуках почти не задумываясь. Тело запомнило.

— Да.

— Вот так же должно быть со всем остальным. С походкой, с жестами, с дыханием, с тем, как ты сидишь, как встаёшь, как берёшь бокал. Тело должно запомнить. И тогда тебе не нужно будет играть. Ты просто будешь женщиной. Хотя бы на время этой игры.

Она отпустила руку Джуди, отошла на шаг.

— Ты же сейчас взрослая двадцатидвухлетняя женщина. Одно дело, когда ты просто думаешь об этом и играешь. А другое дело, когда само тело говорит об этом. Когда ты садишься — и бёдра сами ложатся иначе. Когда встаёшь — и спина сама выпрямляется. Когда идёшь — и походка сама становится плавной.

Джуди задумалась, представляя все то, о чем говорила Сара.

— И это возможно? — спросила она.

— Конечно, — улыбнулась Сара. — Для этого мы с тобой здесь. Для этого и упражнения. Мы не качаем мышцы, мы учим тело новым привычкам.

Она подошла к фитболу, покатила его к Джуди.

— Садись.

Джуди села. Шар подался под весом, и она инстинктивно напрягла бёдра.

— Чувствуешь? Твоё тело уже испугалось. Оно напряглось, чтобы удержать равновесие. А теперь представь, что через неделю ты будешь сидеть на этом шаре и не замечать его. Твои бёдра будут работать сами, автоматически. И когда ты пересядешь на обычный стул, они всё равно будут помнить. И ты будешь сидеть иначе. По-женски.

Джуди улыбнулась и попробовала выгнуть спину и одновременно раздвинуть бедра.

— И мне не нужно будет думать об этом? — сказала Джуди, то ли Саре, то ли самой себе.

— Именно. Тело запомнит. И будет выдавать правильную позу само, без твоего контроля.

Она присела перед Джуди на корточки, взяла её за руки.

— Это и есть наша цель. Не сделать из тебя спортсменку. А сделать так, чтобы твоё тело заговорило на женском языке. Плавно, естественно, без усилий.

— А если я захочу вернуться к мальчишеским привычкам? — вдруг, улыбнувшись, спросила Джуди.

— Захочешь — вернёшься, — тут же ответила и пожала плечами Сара. — Тело ведь почти резиновое, оно может многому научиться. Но женский язык останется с тобой. Как иностранный, на котором ты говорила в другой жизни. Ты сможешь на него переключаться, когда захочешь. Или не переключаться…

Сара подошла, встала сзади, положила руки ей на бёдра.

— Раздвинь ноги шире. Насколько можешь.

Джуди раздвинула. Фитбол подался, и она почувствовала, как мышцы внутренней поверхности бёдер напряглись, удерживая равновесие.

— Ещё, — сказала Сара. — Не бойся упасть. Я держу.

Джуди раздвинула ноги ещё. Бёдра растянулись, таз чуть наклонился вперёд. Стало трудно удерживать спину прямой, но Сара поддерживала.

— Хорошо. А теперь — таз вперёд-назад. Медленно. Чувствуй, как работают мышцы.

Джуди попробовала. Движения были неуклюжими, шар качался, но Сара не давала упасть.

— Круговые движения бёдрами. Полный круг. Представь, что ты танцуешь.

Джуди сделала круг. Потом ещё. Бёдра двигались всё свободнее, шар перестал сопротивляться.

— А теперь — пружинка, — сказала Сара, стоя за спиной Джуди и придерживая её за бёдра. — Опускай таз вниз, как будто хочешь сжать шар. И поднимай. Медленно.

Джуди опустилась. Фитбол подался, и в тот момент, когда её промежность плотно прижалась к упругой поверхности, маленький Жюль дёрнулся. Ярко, остро. Она замерла.

— Не останавливайся, — спокойно сказала Сара. — Продолжай.

Джуди поднялась, потом снова опустилась. И снова — этот толчок, эта волна, которая шла откуда-то из глубины паха. Шар касался именно того места, которое передавало удовольствие. Не прямо, а через ткань трусиков, через упругое сопротивление, которое заставляло мышцы напрягаться и расслабляться.

— Чувствуешь? — спросила Сара. В её голосе не было удивления, только спокойная констатация.

— Да, — выдохнула Джуди. — Это… странно.

— Это нормально, — сказала Сара. — Фитбол стимулирует мышцы тазового дна. У женщин — вагину, у мужчин — простату. У тебя, — она сделала паузу, — у тебя и то и другое в одном флаконе. Поэтому ощущения ярче.

— Я не думала, что так будет, — призналась Джуди, чувствуя, как щёки заливаются румянцем.

— Поэтому я и держу тебя, — улыбнулась Сара. — Чтобы ты не упала. Но останавливаться не будем. Пусть тело запоминает. Это тоже часть нового языка.

Джуди продолжила. Опускалась, поднималась, опускалась. Каждое движение отдавалось в паху горячей, сладкой волной. Маленький Жюль стал твёрдым, упёрся в ткань трусиков, и Джуди чувствовала каждую пульсацию. Ей хотелось то ли остановиться, то ли, наоборот, ускориться, чтобы волна стала сильнее.

— Не спеши, — сказала Сара, будто прочитав её мысли. — Пусть удовольствие накапливается. Торопливость — это мужское. Женщина умеет ждать.

— А если я не хочу ждать? — вырвалось у Джуди.

— Тогда ты не получишь главного, — ответила Сара. — Наслаждения от процесса. Оргазм быстро, а удовольствие можно растягивать. Учись.

Джуди снова опустилась, задержалась внизу. Шар давил, мышцы напряглись, и она почувствовала, как внутри всё сжалось, пульсируя в такт сердцу. Ещё немного — и она кончит!... Прямо здесь, на шаре, при Саре!...

— Дыши, — напомнила Сара. — Грудью. Медленно.

Джуди дышала. Волна отступила, но не ушла — осталась тёплым, тягучим ожиданием.

— А теперь слезай, — сказала Сара. — Хватит… Перевозбуждение нам сейчас ни к чему. — улыбнулась она

Джуди поднялась. Ноги дрожали, но Джуди сделала шаг — и вдруг почувствовала, как бёдра сами подались назад. Не сильно, едва заметно, но попка будто выставилась, а таз чуть качнулся. Неосознанно. Само собой.

— Видишь? — тихо сказала Сара, наблюдая за ней. — Тело запомнило. Ему понравилось.

Джуди сделала ещё шаг. И снова — бёдра качнулись, таз подался назад, спина выпрямилась. Ей не нужно было думать. Тело само находило это положение, и оно было… удобным. Приятным.

— Постой, — Сара остановила её, встала сбоку, положила ладонь на поясницу, а другую — на живот. — Чувствуешь, как стоят бёдра? Они чуть отведены назад. Это не прогиб в спине — это работа таза.

— Да, — кивнула Джуди.

— Запомни это положение. Оно естественное для женщины, когда её тело готово к движению. Не напряжённое, не искусственное. Просто — приятное.

Она убрала руки, отошла на шаг.

— А теперь иди. Медленно. Просто иди, не думай.

Джуди пошла. Шаг, второй, третий. Бёдра качались, попка слегка пружинила, и Джуди вдруг поймала себя на мысли, что ей нравится так ходить. Нравится чувствовать, как работает тело, как мышцы таза включаются в движение, как походка становится плавной, почти текучей.

— Нравится? — спросила Сара, будто прочитав её мысли.

— Да, — удивившись себе, ответила Джуди. — Очень.

— Это потому что тело само выбрало удобный для него ритм, — сказала Сара. — Оно не подчиняется командам — оно живёт. И это правильно.

Она пошла рядом, синхронно.

— Посмотри на нас в зеркало.

Джуди повернула голову. Две женщины шли рядом — одна опытная, одна начинающая, но обе с одинаковой пластикой. Бёдра качались, таз был чуть отведён назад, спина прямая.

— Теперь ты знаешь, как это, — сказала Сара. — Не как надо, а как приятно.

Она остановилась, взяла Джуди за руку.

— А теперь - “лягушка”, — сказала Сара, отпуская руку Джуди и указывая на коврик. — Ложись на живот.

Джуди легла. Сара помогла ей развести колени в стороны, соединила ступни.

— Таз расслабь. Не напрягайся. Пусть он сам опускается.

Джуди попробовала, но мышцы немного сопротивлялись. Сара встала на колени сбоку, положила ладони ей на поясницу.

— Дыши. Каждый выдох — таз опускается. Не форсируй, просто позволяй.

Джуди дышала. Сначала ничего не происходило. Но Сара не давила, не торопила — просто держала руки, передавая тепло. И таз постепенно начал опускаться. Миллиметр за миллиметром.

— Хорошо. Ещё выдох.

Таз опустился ниже. Джуди почувствовала, как растягиваются мышцы внутренней поверхности бёдер, как раскрывается таз. И снова — то самое, знакомое тепло в паху, от которого маленький Жюль начал просыпаться.

— Не останавливайся, — тихо сказала Сара. — Пусть тело привыкает.

Она начала мягко давить сверху. Вдох — давление ослабевает. Выдох — усиливается. Таз опускался всё ниже. Бёдра раздвигались.

— Лежи, — сказала она. — Сейчас будет непросто.

Она отошла к стене, взяла несколько тяжёлых блинов от штанги — плоских, обтянутых ярко-зеленой мягкой тканью, — и осторожно уложила их Джуди на крестец, один на другой.

— Что это? — Джуди попробовала приподнять голову, чтобы увидеть.

— Груз, — спокойно ответила Сара. — Чтобы таз опускался быстрее и глубже. Чтоб нагрузка была постоянной и равномерной. Без этого растяжка будет долгой.

— Сними! — голос Джуди сорвался на крик. — Мне больно!

— Терпи, — сказала Сара, садясь рядом на корточки. — Первые минуты всегда так.

— Я не хочу терпеть! — Джуди попробовала перевернуться, но тяжесть на крестце не пускала. — Сними! Скорее!...

— Нет, — спокойно ответила Сара. — Ты справишься. Я рядом.

Она положила ладонь на поясницу Джуди, чуть выше блинов. Не давила, просто держала.

— Дыши. Грудью. Не задерживай дыхание.

— Я не могу дышать! — выкрикнула Джуди, но Сара не обращала внимания на крик.

— Можешь. Просто не хочешь… А надо.

Джуди задышала — часто, поверхностно. Сара не поправляла, ждала. Постепенно дыхание выровнялось, крик стих. Осталось только тяжелое, прерывистое сопение.

— Уже легче? — спросила Сара через несколько минут.

— Немного, — еле слышно ответила Джуди. — Но всё ещё больно.

— Пройдёт. Обещаю.

Джуди лежала, чувствуя, как вес блинов давит на крестец, как тело постепенно принимает это давление. Боль не уходила, но становилась другой — глухой, тянущей. И где-то на грани этой боли начало проступать странное тепло, разливающееся от таза по бёдрам.

— Скоро станет приятно, — сказала Сара, будто прочитав её мысли.

— Не верю, — прошептала Джуди, но в голосе уже не было прежнего отчаяния.

— Увидишь.

Минуты тянулись. Пять, семь, десять. Боль ушла почти полностью. Осталось только растяжение — глубокое, почти приятное. И снова — то самое тепло в паху, от которого маленький Жюль начал просыпаться.

— Вот, — тихо сказала Сара. — Видишь? Тело приняло.

— Да, — выдохнула Джуди. — Странно… но уже не больно.

— Это норма, — кивнула Сара. — Когда тело расслабляется, оно начинает получать удовольствие от растяжки. Запомни это ощущение.

Она подождала ещё несколько минут, потом осторожно сняла блины.

— Не вставай сразу. Полежи.

Джуди лежала, чувствуя, как таз остаётся раскрытым, как бёдра привыкли к широкому положению. Сара помогла ей перевернуться на спину, потом — сесть.

— А теперь вставай.

Джуди попробовала свести ноги — и не смогла. Бёдра не слушались, мышцы отказывались возвращаться в привычное положение.

— Я… не могу, — растерянно сказала она.

— Это хорошо, — улыбнулась Сара. — Значит, растяжка была правильная. Сейчас помогу.

Она взяла Джуди за руки, помогла встать. Ноги дрожали, бёдра были широко расставлены, и Джуди чувствовала себя неуклюжей, странной — и почему-то красивой.

— Постой так. Привыкай.

Джуди стояла, чувствуя, как мышцы постепенно возвращаются в обычное положение. Неохотно, но возвращаются.

— А теперь — шаг. Медленно.

Джуди сделала шаг. Бёдра качнулись, таз подался назад — ещё сильнее, чем после фитбола. Попка сама выставилась, спина выпрямилась.

— Видишь? — сказала Сара. — Тело запомнило. И теперь ему нравится так двигаться.

— Мне тоже нравится, — призналась Джуди, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее удовольствие.

— Тогда иди к зеркалу. Посмотри на себя.

Джуди подошла. В отражении стояла женщина с широко расставленными бёдрами, с прямой спиной, с тазом, чуть отведённым назад. Не нарочито — естественно. Так, как будто она всегда так стояла.

— Теперь снова пройдись, — сказала Сара. — Шаг от бедра. Не думай, просто иди.

Джуди пошла. Бёдра качались, тело слушалось, и ей было хорошо. Потом остановилась у зеркала, всё ещё тяжело дыша после упражнений. Тело гудело, но это была приятная, хорошая усталость. Бёдра помнили широкое положение, таз — движение, спина — прямоту.

— Ну как? — спросила Сара, вставая рядом.

— Странно, — призналась Джуди. — Но хорошо.

— Запомни это состояние. Завтра повторим. И послезавтра. Пока тело не привыкнет… А теперь — ванна. Скраб, выбеливание. Мы не закончили, мы только начинаем…

Она взяла Джуди за руку, повела к выходу из зала.

***

В ванной Сара помогла Джуди снять комбинезон — потянула молнию на спине, и ткань послушно соскользнула с плеч, обнажая тело. Джуди будто с облегчением выдохнула.

— Теперь и трусики снимай, — сказала Сара, не спрашивая, а утверждая.

Джуди замерла только на секунду, но потом решительно сняла и их. Чёрный атлас упал к ногам. Она осталась полностью обнажённой — маленькая грудь, плоский живот, бёдра с едва заметными линиями загара, и маленький Жюль, расслабленно висящий между ног.

Сара смотрела спокойно, без стеснения. Её взгляд скользнул по телу Джуди, задержался на члене, но не осуждающе, а профессионально — как художник, который изучает материал. Потом она подняла глаза и сказала:

— Сейчас я объясню, зачем всё это. Слушай внимательно.

Джуди замерла.

— Мы сделали упражнения. Твои мышцы разогрелись, таз раскрылся, тело запомнило новые положения. Но мышцы — это полдела. Есть ещё кожа. Она должна быть идеальной. Ты же уже поняла, что для меня все должно быть идеально. — улыбнулась Сара, -  Я перфекционистка. — она провела ладонью по плечу Джуди. — Сейчас твоя кожа после загара. Это красиво, но для японского образа нужно другое. Бледная, фарфоровая, почти прозрачная. Такая кожа выглядит дорого и загадочно. Именно это нам нужно.

— Это будто загар наоборот… — улыбнулась Джуди. — И как мы это сделаем? — спросила она.

— Сначала ванна, — сказала Сара. — Горячая, с солью и маслами. Она распарит кожу, откроет поры. Потом — скраб. Он уберёт ороговевшие частицы, сделает кожу гладкой. И потом — выбеливание. Специальная маска на основе риса и жемчуга. Она осветлит кожу на тон-два. Не навсегда, но на несколько дней. На время фотосессии — достаточно.

— А это не вредно? — спросила Джуди.

— Нет, — покачала головой Сара. — Это уход. Дорогой, качественный. В Японии такие процедуры делают гейши веками.

Она включила воду, проверила температуру. В ванну полилась горячая вода, смешиваясь с пеной и ароматными маслами.

— Садись.

Джуди села. Вода была почти горячей, но терпимо. Пена пахла жасмином и чем-то сладким.

— Теперь, лежи, — сказала Сара. — Десять минут. Потом скраб.

Джуди лежала в горячей воде, чувствуя, как тепло проникает в мышцы, расслабляет их после упражнений. Пена пахла жасмином и чем-то сладким, и этот запах был незнакомым, чужим — как и всё, что происходило с ней сегодня.

Сара вышла, оставив дверь приоткрытой. Джуди осталась одна.

Она поднесла руку к лицу, посмотрела на длинные чёрные ногти с золотыми иероглифами. В воде они казались ещё длиннее, ещё острее. Она провела пальцами по губам — вспомнила, как утром слизывала с них свою сперму. Странно… И приятно… Она опустила руку в воду, провела по груди. Соски были твёрдыми, чувствительными — даже через пену, даже под водой. Она сжала грудь ладонью, потом отпустила. Кожа была гладкой, нежной.

— Всё правильно, — сказала она себе шёпотом. — Я здесь.

Вода колыхалась. Пена оседала. Джуди смотрела на своё тело — на грудь, на живот, на бёдра, которые теперь казались чуть шире. Или ей только казалось?... Она не знала. Но ей нравилось то, что она видела.

Джуди закрыла глаза и представила, что находится в закрытом женском клубе, куда мужчинам вход запрещён. Здесь только женщины, только тайны, только ритуалы, которые передаются от одной к другой. И она — часть всего этого. Не мужчина, не мальчик, не Жюль… Джуди. Женщина, которую принимают, которой доверяют, которую… учат и ведут.

Она открыла глаза. Пена почти осела, вода стала прозрачной. Она провела рукой по низу живота, по лобку, по члену, который лежал расслабленно, не реагируя. Погладила его, как нечто привычное, своё.

— И ты тоже здесь… — прошептала она.

Где-то за стеной послышались голоса — Сара с кем-то разговаривала. Джуди не разбирала слов, но голос был спокойным, деловым. Через несколько минут Сара вернулась, неся в руках миску со скрабом.

— Готова? — спросила она.

— Да, — ответила Джуди, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее спокойствие. Она была готова. Ко всему.

— Вставай.

Джуди встала. Вода стекла по телу. Сара помогла ей выйти, укутала в большое махровое полотенце — только на время, пока готовила скраб.

— Садись на край ванны.

Джуди села. Сара опустилась перед ней на корточки, открыла миску. Внутри была густая белая масса с мелкими твёрдыми частицами.

— Это скраб из косточек абрикоса и рисовых отрубей, — пояснила она. — Он мягко отшелушивает, не царапает.

Она зачерпнула скраб рукой, начала втирать в плечи Джуди — круговыми движениями, с усилием.

— Чувствуешь?

— Да, — кивнула Джуди. — Приятно.

Сара втирала скраб в руки, в спину, в грудь, в живот. Потом перешла к ногам — от ступней к бёдрам, снизу вверх. Потом присела перед Джуди на корточки, зачерпнула скраб рукой.

— Ноги в стороны, — сказала она.

Джуди раздвинула ноги. Сара начала втирать скраб в бёдра — круговыми движениями, с усилием. Потом перешла к внутренней поверхности.

— Не стесняйся, — сказала она спокойно, заметив, как Джуди напряглась. — Это всего лишь тело.

Её пальцы скользнули по лобку, по паху. Она обрабатывала кожу вокруг члена, не касаясь его самого. Но потом, когда скраб остался только на этом месте, она взяла маленький Жюль в ладонь.

— Не дёргайся, — сказала она, когда Джуди вздрогнула. — Кожа везде одинаковая. Её нужно скрабировать.

Она втирала скраб круговыми движениями по стволу, по яичкам, нежно, но основательно. Маленький Жюль начал наливаться, твердеть.

— Видишь? — спокойно сказала Сара. — Реагирует. Это нормально.

— Я не специально, — прошептала Джуди.

— Никто и не говорит, что специально, — ответила Сара, не прекращая втирать скраб. — Тело живёт своей жизнью. Не стесняйся. Стыдиться нужно плохих поступков, а не естественных реакций.

Она закончила, взяла мочалку, смыла скраб.

— Всё. Теперь ложись на живот.

Джуди перевернулась, устроилась поудобнее на махровом коврике. Маленький Жюль оказался прижат к мягкому ворсу, и от этого пульсация стала ещё ощутимее. Она не двигалась, боясь, что член станет совсем твёрдым — и Сара заметит.

Сара уже не обращала на это внимания. Она зачерпнула скраб, присела рядом и начала втирать его в спину Джуди — круговыми движениями, от лопаток к пояснице.

— Расслабься, — сказала она, чувствуя, как напряжены мышцы. — Ты не на экзамене.

Джуди выдохнула, попыталась отпустить напряжение. Сара медленно спускалась всё ниже. Её ладони легли на ягодицы — широко, уверенно, захватывая каждую округлость.

— Чувствуешь? — спросила Сара, втирая скраб.

— Да, — выдохнула Джуди. — Непривычно.

— Это потому, что ты не привыкла, чтобы к ним прикасались. А надо. Ягодицы — часть женского тела. Красивая, важная. Они должны быть гладкими, ухоженными.

Она водила ладонями кругами, разминая мышцы, отшелушивая кожу. Её пальцы скользили по ложбинке между ягодиц, по бокам, по самой выступающей части. Без стеснения. Профессионально. А потом — глубже. Кончик пальца скользнул в самую ложбинку и нажал на маленькое отверстие. Джуди вздрогнула, вскрикнув от неожиданности.

— Не надо, — выдохнула она, дёрнувшись.

— Надо, — спокойно ответила Сара, не убирая пальца. — Это часть тела. И оно тоже нуждается в уходе. Не бойся.

Она нажала ещё раз, уже увереннее, втирая скраб круговым движением.

— Со временем ты привыкнешь. И это не будет вызывать дискомфорт.

Джуди замерла, чувствуя, как палец Сары скользит по самому чувствительному месту. Это было странно, непривычно, почти интимно — но не больно. Сара обращалась с её телом так естественно, будто это было самым обычным делом в мире.

— Хорошо, — сказала Сара, убирая руку. — Готово. Теперь смывай.

Джуди перевернулась на спину, села. Она чувствовала, как её тело ещё помнит прикосновение. И это было не стыдно — это было… ново. Как будто Сара открыла дверь в комнату, о существовании которой она раньше не догадывалась.

— Идём, — сказала Сара, подавая руку.

Джуди встала, и они пошли к душевой лейке.

Сара помогла Джуди встать под душ. Вода смыла остатки скраба, и Джуди чувствовала, как кожа стала гладкой, нежной, почти бархатистой. Она провела ладонями по бёдрам, по ягодицам — они были такими мягкими, будто она никогда раньше не прикасалась к себе.

— Выключай, — сказала Сара.

Джуди закрыла кран. Сара протянула ей большое махровое полотенце.

— Промокни, но не вытирай. Кожа должна оставаться влажной.

Джуди послушалась, провела полотенцем по плечам, по груди, по животу, по ногам. Сара взяла из её рук полотенце, повесила на дверцу.

— Садись на край ванны, — сказала Сара. — Начнём с лица.

Джуди села. Сара открыла миску с маской — густой, пахнущей рисом и чем-то сладковатым.

— Это маска на основе рисовой муки и жемчужной пудры, — сказала она, зачерпывая смесь широкой плоской кистью. — В Японии такие делали гейши. Она осветляет кожу и придаёт ей сияние.

Она начала с лица. Кисть скользила по лбу, по щекам, по носу, по подбородку. Джуди закрыла глаза, чувствуя, как прохладная масса ложится на кожу.

— Шея, плечи, грудь.

Сара работала быстро, но аккуратно. Кисть шла за кистью, покрывая белым каждую часть тела Джуди.

— Теперь вставай. Я обработаю спину и ягодицы.

Джуди встала, повернулась спиной. Сара провела кистью по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице. Потом опустилась ниже, покрывая маской ягодицы, заднюю поверхность бёдер.

— Ложись на коврик на спину, — сказала Сара, когда закончила наносить маску на лицо, плечи и грудь.

Джуди легла. Сара опустилась рядом на колени, зачерпнула кистью новую порцию маски и начала покрывать ею живот.

— Ты привыкаешь к тому, что тебя трогают? — спросила она, проводя кистью по рёбрам.

— Да, — тихо ответила Джуди. — Уже не так странно.

— Это хорошо, — кивнула Сара. — Тело должно привыкать. Тогда оно перестаёт бояться и начинает доверять.

Она перешла к ногам — от бёдер к коленям, от коленей к ступням. Потом обработала лобок, член, яички — быстро, без комментариев.

— Готово. Теперь лежи. Минут десять-пятнадцать, пока маска впитывается.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Джуди лежала, чувствуя, как кожа впитывает прохладу, как состав постепенно подсыхает, но не стягивает — просто становится чуть плотнее.

— Не засыпай, — сказала Сара, вернувшись через некоторое время. — Пора смывать.

Она помогла Джуди встать, подвела к душевой лейке. Тёплая вода смыла маску, и Джуди увидела, как кожа стала светлее — мягко, естественно, словно подсвечена изнутри.

— Смотри, — Сара подвела Джуди к зеркалу.

Джуди посмотрела. Её лицо было чистым, без косметики, но кожа сияла. Глаза казались ярче, брови — выразительнее. И кожа на теле стала нежной, ровной, чуть фарфоровой.

— Теперь ты почти готова, — сказала Сара. — Осталось немного.

Она взяла халат, накинула на плечи Джуди.

— Пойдём. Ольга уже приехала.

Дверь ванной открылась, и Джуди вышла. Закутанная в голубой махровый халат, с капюшоном и мелким рисунком. С влажными волосами, с чистой, без косметики, но сияющей кожей. Чёлка лежала ровно, тонкие брови изогнуты, гвоздик со стразинкой в носу и колечко в ухе блестели в ярком свете студии.

На диване, с бокалом вина, сидела Ольга. Она увидела Джуди — и замерла.

— Охренеть, — выдохнула она, отставляя бокал. — Джуди… Это ты?

— Я, — улыбнулась Джуди, чувствуя себя сначала немного неловко.

— Твоя кожа… она светится, — Ольга подошла ближе, провела пальцем по плечу Джуди, даже не спросив разрешения. — Какая гладкая… и светлая. И правда, как фарфоровая.

— Сара сделала, — сказала Джуди. — Выбеливание.

— Выбеливание? — Ольга подняла бровь, повернулась к Саре. — Ты её отбеливаешь?

— Только кожу, — улыбнулась Сара. — Осветляю на несколько тонов. Для японского образа нужна фарфоровая бледность.

— Невероятно, — покачала головой Ольга, всё ещё разглядывая Джуди. — Ты похожа на… на ожившую гравюру. Ту самую, которую тебе показывал Аркадий.

Глаза у Джуди засветились.

— Это Сара постаралась, — сказала она.

Сара подошла к шкафу, достала лёгкий шифоновый палантин — цвета слоновой кости, с тонким рисунком сакуры, почти прозрачный, струящийся в руках.

— Халат сними, он же сырой. Здесь довольно тепло, — сказала она. — Накинь на себя вот это. Пусть кожа проветривается.

Джуди развязала пояс, сняла халат, отдала его Саре. Осталась совсем голой — маленькая грудь, плоский живот, гладкая кожа, и маленький Жюль, расслабленно висящий между ног. Ноги, после вчерашней депиляции, были гладкими, без единого волоска.

Ольга не отводила взгляда.

— Боже, — выдохнула она. — Какая ты… нежная. Вся. И ноги… Гладкие, как шёлк.

— Это депиляция, — спокойно сказала Сара, помогая Джуди накинуть палантин. — Ноги должны быть идеальными. Они будут в кадре.

Палантин лёг на плечи, скользнул по груди, по бёдрам, почти ничего не скрывая. Джуди запахнулась. Прозрачная ткань с рисунком сакуры обтекала её тело, оставляя видимым каждый изгиб.

— Нравится? — спросила Джуди, чуть крутанувшись.

— Очень, — кивнула Ольга. — Ты в этом палантине как… как драгоценность в прозрачном футляре.

— Ха-ха… Драгоценность… — Джуди повела плечом, и ткань скользнула, открывая ключицу и верхнюю часть груди.

— Давайте обедать. За стол, — сказала Ольга. — Я голодна. И ты, наверное, тоже.

Она взяла Джуди за руку и подвела к столику, заставленному тарелками.

— Я знала, что вы тут голодные, поэтому заехала в кафе и набрала тут вам всякого. 

Ольга откинулась на спинку дивана, не сводя глаз с Джуди. Она глубоко затянулась и, выпустив дым, раскинула руки на спинку, показывая глубокий вырез на своем платье и то, что ее грудь сейчас была без лифчика, свободна под этой тканью.

— Сначала немного аперитива, — сказала Сара, взяв бутылку и наполнив бокалы вином.

Они легонько чокнулись. Джуди отпила глоток — вино было лёгким, чуть терпким, с долгим послевкусием.

— Ну, рассказывай, — сказала Сара, обращаясь к Ольге и отставляя бокал. — Как вы сегодня с Борисом? Накувыркались?

Ольга усмехнулась, выпустила дым в потолок. Её взгляд стал задумчивым, томным.

— Ох… Сегодня… — начала она. — Утром. Ленчик ушла к Марте, я осталась одна… Я знала… Я чувствовала. Я всегда его чувствую. Он позвонил, сказал, что будет через полчаса. Я успела только ванну принять и халат накинуть. И вот сижу, кофе пью, а сама думаю — зачем я вообще этот халат надела?

— И что? — спросила Джуди, взяв виноградину.

— Приехал, — Ольга затянулась, выпустила дым. — Вошёл, увидел меня в этом халате, на голое тело — и глаза загорелись. Такие… голодные. Как у волка. Я даже испугалась сначала.

— Ну и?... — спросила Сара, намазывая сыр на хлеб.

— И он подошёл… взял меня за талию и поцеловал. Не в губы — в шею. Сразу. Там, где пульс. Я выгнулась, а он, такой, прошептал: «Скучал».

Джуди слушала, забыв о еде. Виноград так и остался лежать на тарелке, нетронутый. Вино она допила — бокал опустел, но она не заметила, когда это случилось. Её пальцы машинально сжимали тонкую ножку, и Сара, взглянув на неё, молча наполнила бокал снова. 

— И медленно развязал пояс моего халата…. Халат упал на пол. Я осталась в его руках совсем голая. А он смотрел и улыбался. Потом сказал: «Как я хочу тебя…».

Джуди замерла, а Сара продолжала что-то делать с посудой, с едой. Накладывала салат в тарелки, поправляла салфетки.

— Я сама… Прямо там, в кухне, расстегнула его брюки и достала его член, — усмехнулась Ольга. — И… встала на колени, и… взяла его в рот.

— Ольга! — Сара притворно покачала головой, но глаза её смеялись.

— Что? — Ольга притворно пожала плечами и усмехнулась, глядя на Джуди. — Она же просила рассказать. Не пропуская деталей. — потом продолжила, — Я взяла его в рот, — медленно сказала Ольга. — Сначала только головку. Провела языком по кругу, вокруг, по самому чувствительному месту. Он выдохнул, положил руку мне на затылок. Не давил — просто держал.

Ольга затянулась, выпустила дым.

— Я водила языком по стволу, снизу вверх, собирая его сок. Он был солоноватым, терпким, живым. Я брала глубже, чувствуя, как головка упирается в нёбо, как член пульсирует на языке. Он стонал — низко, с хрипотцой. И сказал: «Не останавливайся».

— И ты же не останавливалась? — спросила Джуди, чувствуя, как её собственные пальцы сжимают бокал.

— Нет, конечно, — покачала головой Ольга. — Мне нравилось. Нравилось чувствовать его в горле. Как он твердеет, как становится больше. Нравилось смотреть на него снизу вверх — на его лицо, на его глаза, которые закатывались от удовольствия.

Она отпила вина, поставила бокал.

— Я водила губами вверх-вниз, сжимала член рукой, гладила яички. Он тяжело дышал, иногда постанывал, иногда говорил: «Да… так… ещё…». Я ускорялась, потом снова замедлялась, дразнила. Он схватил меня за волосы — не больно, а властно. И направил глубже.

Джуди не смотрела на Ольгу. Она смотрела в пространство перед собой — туда, где в её воображении разворачивалась картина. Борис. Кухня. Ольга на коленях. Его руки в её волосах. Член во рту. Язык, скользящий по головке. Глубоко. Ещё глубже. 

Она почувствовала, как маленький Жюль напрягся, упёрся в ткань палантина, стал твёрдым, требовательным. Она не сжимала ноги, не ёрзала — просто сидела, широко их раздвинув, позволяя телу отвечать на рассказ. Палантин разошёлся, открывая бёдра… гладкая кожа и маленький Жюль, угадывающийся под прозрачной тканью.

Ольга видела это. Сара — тоже. Но ни одна не отвела взгляда, не поправила её, не сказала «прикройся». Это было частью откровенного разговора. Частью того, что они делили — три женщины, три тела, три желания.

Джуди сделала большой глоток вина, задержала его во рту, чувствуя, как терпкая жидкость смешивается со слюной, как она скользит по горлу. Поставила бокал. Провела языком по губам — медленно, не думая.

— И он кончил? — спросила Сара, ставя перед Джуди тарелку с салатом.

— Нет, — усмехнулась Ольга. — Он отстранил меня. Сказал, что хочет кончить внутрь… В меня.

Она откинулась на спинку дивана, снова затянулась.

— Я встала, взяла его за руку и повела в спальню.

Джуди не отрывая взгляда от Ольги. В горле пересохло, и она снова взяла бокал, отпила — уже не чувствуя вкуса. Палантин совсем сполз с одного плеча, открывая грудь, и Джуди не поправила его. Сейчас это было неважно.

— В спальне, — продолжала Ольга, — он уложил меня на спину. И вошёл... Медленно. Сначала только головку…

Джуди подалась бёдрами вперёд. Маленький Жюль стоял твёрдо, и палантин уже ничего не скрывал.

— Я чувствовала, как он заполняет меня, — голос Ольги стал тише, будто она снова переживала это. — Как растягивает. Как пульсирует внутри. А он смотрел мне в глаза и улыбался. Не торопился.

— И ты кончила? — спросила Джуди, и голос её дрогнул.

— Да, — кивнула Ольга. — Но не сразу. Он двигался долго, глубоко, в такт с моим дыханием. Я обхватила его ногами, притянула ближе. И кончила — первый раз. А он даже не думал останавливаться.

— Что же он? — спросила Сара, отрезая сыр.

— Он развернул меня, — сказала Ольга. — На живот, приподнял таз. И вошёл сзади...

Джуди почувствовала, как внутри всё сжалось. Она невольно облизала губы — пересохшие, горячие.

— Это было… остро, — Ольга прикрыла глаза, вспоминая. — Глубоко. Он двигался быстрее, жёстче. Я вцепилась в подушку, стонала, кричала. Не зажимала рот. Он хотел слышать.

— И ты кончила снова? — спросила Джуди.

— Дважды, — усмехнулась Ольга. — Подряд. Я улетала куда-то, теряла сознание на секунду. А он всё продолжал.

Она затянулась, выпустила дым.

— Потом он снова развернул меня. Но сам лёг на спину и посадил меня на член сверху.

— И теперь ты ехала… — не спросила Сара, а будто прокомментировала.

— Да, — кивнула Ольга. — Я двигалась сама. Медленно сначала, потом быстрее. Он гладил мои бёдра, мою грудь, помогал. Я смотрела на него сверху вниз и чувствовала себя королевой.

— И что потом? — спросила Джуди, забыв про еду. Виноград так и остался лежать на тарелке нетронутым.

— Я кончила в четвёртый раз, — сказала Ольга. — Упала на него, тяжело дыша. А он обнял меня и кончил следом. Я чувствовала, как его сперма заливает меня изнутри. Тёплая, густая, живая.

Она помолчала, отпила вина.

— А потом мы лежали, я на его плече, он гладил меня по спине. И мы молчали. Лучший секс — это когда не надо слов.

Джуди отпила вина — уже не маленький глоток, а почти половину бокала. Еда стояла нетронутой. Она чувствовала, как маленький Жюль шевелится, твёрдый, требовательный. Она не сжимала ноги, не прятала своё тело. Сидела полуголая, с бокалом в руке, и чувствовала себя равной.

— Кэт бы не поняла, — заметила Сара, взглянув на Джуди и снова отрезая сыр.

— Кэт бы сказала, что это слишком, — поправила Ольга. — А ты? Ты понимаешь?

— Думаю, да… Понимаю, — тихо сказала Джуди.

— Знаю, — кивнула Ольга. — Поэтому я тебе и рассказываю.

Джуди потянулась к пачке «Davidoff Magnum», взяла сигарету, прикурила. И затянулась — не так, как раньше, не играя, не мелкими глотками. А глубоко, по-настоящему, всей грудью, чувствуя, как дым наполняет лёгкие, как тепло разливается по телу, как голова слегка кружится. Она задержала дыхание на секунду, потом выпустила дым — медленно, тонкой, ровной струйкой, глядя, как он тает в воздухе.

— Вау, девушка!.. — выдохнула Ольга, отставляя бокал. — Как ты уже куришь!..

Она смотрела на Джуди с искренним, неподдельным восхищением. Не наигранным, не дежурным — а таким, от которого у Джуди внутри что-то приятно ёкнуло.

— Сара научила, — Джуди чуть улыбнулась, держа сигарету в пальцах — длинных, с чёрными ногтями и золотыми иероглифами.

— Научила? — Ольга перевела взгляд на Сару. — Ты её научила так курить? Сама?

— Я показала, — спокойно ответила Сара, затягиваясь своей. — Остальное она сделала сама. 

Ольга покачала головой, всё ещё не веря.

— Я помню, как ты в первый раз взяла сигарету. Ты тогда играла. Дым во рту, выпускала сразу. А сейчас… Сейчас ты куришь как взрослая женщина. 

— Может, я и есть взрослая женщина? — Джуди чуть приподняла бровь, и в этом жесте, в этой лёгкой усмешке скользнуло что-то новое — не детское, не игровое. Настоящее.

Ольга усмехнулась, но не спорила.

— Ладно, — сказала она. — Тогда давай ещё по одной. За взрослых женщин.

Она протянула свой бокал, Джуди чокнулась с ней, Сара — с ними обеими.

Сара пододвинула к Джуди небольшую тарелку с рисом и кусочками рыбы. Рядом положила палочки — деревянные, лакированные, с тонким золотым узором.

— Ешь, — сказала она. — Только палочками.

Джуди посмотрела на палочки, потом на еду. Взяла их в руку, попробовала сжать — пальцы не слушались, палочки разъезжались.

— Я не умею, — призналась она.

— А ты попробуй, — улыбнулась Сара. — Не торопись.

Она подсела ближе, взяла руку Джуди в свою, поправила пальцы.

— Вот так. Большой палец держит одну, указательный и средний двигают вторую. Не сжимай сильно, пусть лежат свободно.

Джуди попробовала. Рис посыпался обратно в тарелку.

— Ой, — выдохнула она.

— Ничего, — сказала Сара. — С первого раза у всех так.

Ольга наблюдала, откинувшись на спинку дивана, с бокалом в руке.

— Ты её учишь есть палочками? — спросила она. — Зачем?

— Для японского образа, — ответила Сара. — Это деталь. Но важная.

— Женщина, которая ест палочками, выглядит изящнее, — добавила она, глядя на Джуди. — Медленнее. Аккуратнее. Попробуй ещё раз.

Джуди снова взяла палочки. На этот раз получилось лучше — она захватила маленький кусочек рыбы, поднесла ко рту, но по дороге он выскользнул и упал обратно.

— Держи крепче, — посоветовала Ольга, усмехаясь.

— Не крепче, — поправила Сара. — Увереннее. Рыба не убежит.

Джуди попробовала снова. На этот раз кусочек доехал до рта. Она положила его на язык, прожевала.

— Молодец, — кивнула Сара. — Ещё.

Джуди улыбнулась, почувствовав странную гордость. Она ела медленно, аккуратно, иногда роняя рис, иногда роняя палочки, но с каждым разом получалось всё лучше.

— Смотрите, — сказала она, когда очередной кусочек рыбы благополучно отправился в рот. — Уже почти как настоящая японка.

— Почти, — усмехнулась Ольга. — Но тебе идёт.

— Ей идёт всё, — добавила Сара, подливая вина. — Но палочки делают её… нежнее, что ли. Не грубой. Женственной.

Джуди взяла палочки снова, подхватила рис, поднесла ко рту — на этот раз без потерь.

— Видите? — сказала она, жуя. — Я учусь...

 

В конце обеда Сара отодвинула тарелку, промокнула губы салфеткой и посмотрела на Джуди.

— Нам пора к Наташе. Как договаривались. Ты же помнишь? Сегодня пирсинг пупка.

— Сейчас? — спросила Джуди, чувствуя, как внутри ёкнуло. — Да, помню.

— Чем раньше сделаем, тем быстрее заживёт, — кивнула Сара.

Ольга, сидевшая с бокалом в руке, усмехнулась.

— Кэт будет в шоке, — сказала она. — Пирсинг в пупке… Это не чёлка, не брови. Это уже серьёзно.

— Это не для Кэт, — сказала Сара. — Это для Джуди. Для её образа. Для фотосессии. — она встала из-за стола. — Пойдем собираться.

— Хорошо, — кивнула Ольга. — А я пока уберу со стола.

Джуди пошла за Сарой в гардеробную.

***

В гардеробной, Сара сразу подошла к шкафу и, не долго перебирая, достала черное шелковое платье на плечиках. Она смотрела на него и на Джуди, будто сама с собой о чем-то рассуждала.

— Знаешь что, — наконец сказала Сара, — Я думаю, что тебе сегодня можно обойтись вообще без лифчика. И на улице достаточно тепло, и кожа твоя пусть пока ничего не жмет. — С этими словами она дала Джуди узкие черные трусики. — под платье этого будет достаточно.

Джуди сняла палантин — ткань скользнула по телу и упала на диван. Осталась совсем голой. Взяла трусики. Сара следила за тем, как Джуди теперь их надевала. Как она, согнувшись, заправляла свой член и яички глубоко между ногами, как потом расправляла листовицу и прижимала ее к своей промежности. И, да, маленький Жюль, казалось совсем исчез!...

— Отлично. Теперь одеваемся дальше, — сказала она. — Платье. Для похода к Наташе тебе нужно выглядеть… убедительно. Как взрослая женщина, которая знает, чего хочет, — улыбнулась Сара. — Не как девочка, которая пришла впервые.

Платье было необычным. Верх — плотный, корсетного типа, из матового сатина с мягким блеском. Лиф присборен, без жёстких чашек, на тонких бретелях с металлическими кольцами-регуляторами сзади. По центру — вертикальные линии, вытягивающие фигуру и подчёркивающие талию. Посадка плотная, с акцентом на песочные часы. Юбка — короткая, объёмная, чуть округлая. Ткань держала форму, будто мягко поддутая изнутри. Длина — заметно выше середины бедра.

— Теперь сзади, — сказала Сара, поворачивая платье спиной. — Смотри, здесь шнуровка корсетного типа. Будет утягивать талию, делать силуэт ещё более драматичным.

— Красивое, — выдохнула Джуди.

— Очень, — кивнула Сара. — Оно не для улицы. Это для вечеринок, для баров, для фотосессий. Но сегодня ты будешь в нём идти к Наташе, потому что это часть образа. Ты должна чувствовать себя особенной. Даже когда идёшь делать пирсинг.

Она помогла Джуди надеть платье. Лиф облепил тело плотно, почти жёстко, подчёркивая талию, приподнимая грудь. Бретели легли на плечи, Джуди поправила их, застегнула колечки. Юбка зашелестела, открывая ноги — гладкие, после вчерашней депиляции.

Сара затянула шнуровку на спине — медленно, секция за секцией, — делая талию всё тоньше.

— Не дыши, — усмехнулась она. — Шучу. Дыши.

Джуди дышала, чувствуя, как платье становится её второй кожей. Как шёлк холодит грудь, как юбка колышется при каждом движении.

— Туфли, — сказала Сара, подавая чёрные лодочки на высокой шпильке.

Джуди села на край дивана, надела их, просунув пальцы и вставив пятку, встала. 

Каблуки сделали её выше, стройнее, изящнее. Волосы прямые, чёлка лежит ровно, слегка прикрывая брови…

— Смотри, — сказала Сара, подводя Джуди к большому зеркалу в полный рост.

Джуди посмотрела на своё отражение. Из глубины стекла смотрела женщина в чёрном шёлковом платье — корсетный верх, объёмная юбка, открывающая ноги. Тонкие бретели, V-образный вырез, подчёркивающий ключицы и верхнюю часть груди. Даже соски чуть виднелись сквозь ткань, но не вызывающе — элегантно. Гвоздик в носу и колечко в ухе блестели.

— Вау, — сказала она сама себе.

— Вот теперь ты готова, — сказала Сара. — Идём.

Они вышли из гардеробной.

Ольга уже убрала со стола, сидела на диване с новой сигаретой. Увидела Джуди — и присвистнула.

— Охренеть, — сказала она, выпуская дым. — Ты в этом платье… просто убийственно выглядишь.

Джуди засмеялась, крутанулась на месте. Юбка взлетела, открывая ноги, каблуки цокнули по паркету.

— Сара постаралась, — сказала она, поправляя прядь волос.

— Сара всегда старается, — усмехнулась Ольга. — Но носить это всё — твоя заслуга.

— Ладно, все, Наташа ждёт, — сказала Сара, взяв свою сумку. — Мы едем вдвоём, а ты, Ольга, — она повернулась к ней, — можешь ехать домой, отдыхай. Спасибо тебе за все, за обед. Завтра в офисе увидитесь.

— Ладно, — кивнула Ольга, затушив сигарету. — Но вечером расскажешь, как всё прошло.

— Хорошо, расскажу, — улыбнулась Джуди.

Они обнялись, и Ольга ушла первой. Сара задержалась на минуту — поправить макияж, взять ключи. А Джуди так и была без макияжа.

Наконец вышли. На улице было тепло. Такси уже ожидало у входа. Джуди села на заднее сиденье, Сара — рядом. Машина тронулась.

Джуди смотрела в окно на город, чувствуя, как шёлк платья скользит по бёдрам, как каблуки упираются в коврик. Маленький Жюль был спокоен, спрятан надёжно. Она провела рукой по животу, по шёлку.

— Всё будет хорошо, — сказала Сара, заметив её жест улыбнулась Сара. — Но после того, как сделаешь, ты почувствуешь себя ещё сильнее. Ещё красивее.

Машина остановилась у знакомого здания.

— Приехали, — сказал водитель.

Джуди выдохнула, взяла сумку, открыла дверцу.

— Идём, — сказала Сара, подавая руку.

Они вошли.

  

Салон, где работала Наташа, находился в цокольном этаже старого особняка, но внутри было светло и стерильно. Белые стены, чёрная кожаная кушетка, инструменты в металлических лотках. Пахло спиртом и чем-то сладковатым. Наташа уже ждала их — в чёрном медицинском халате, с короткими фиолетовыми волосами и пирсингом в брови. Увидела Джуди, улыбнулась.

— Привет, — сказала она. — Ну, как твои новые проколы?

— Нормально, — Джуди коснулась гвоздика в носу, потом колечка в ухе. — Уже почти не болят.

— Дай посмотрю…

Наташа подошла ближе, осторожно взяла лицо Джуди в руки, повернула к свету. Осмотрела ноздрю, потом ухо.

— Хорошо. Заживают... А сегодня — пупок? Ты говорила, давно хотела?

— Давно, — Джуди чуть повела плечом, и ткань платья скользнула, открывая бедро. — Всё как-то не решалась. А сейчас подумала: почему бы нет?

— Правильно, — кивнула Наташа. — Ложись, показывай.

Джуди прошла к креслу. Села, приподняла подол платья — чёрный шёлк скользнул вверх, открывая живот и узкие черные трусики.

Наташа присела рядом, уже привычно заняв удобное положение, и сразу приступила: обработала кожу вокруг пупка антисептиком — прохладным, пахнущим спиртом, наметила точку, достала из стерильной упаковки иглу-катетер. Джуди смотрела на неё спокойно, без страха. Она играла взрослую женщину, которая не впервые в кресле для пирсинга... 

— Вдохни… и выдохни. — проговорила Наташа…

Укол был острым, быстрым.  Она сжала подлокотники кресла, но не вскрикнула. Только выдохнула — глубоко, облегчённо.

— Ну как? — спросила Наташа.

— Нормально, — ответила Джуди. — Терпимо.

Она не сказала «больно». Не сказала «ой». Взрослая женщина не жалуется на боль. Она констатирует факт.

Наташа ловко вставила штангу. На её конце уже было закреплено украшение — маленькая серебряная бабочка, усыпанная мелкими стразами, которые переливались даже при тусклом свете.

Наташа протянула ей маленькое зеркальце. Джуди посмотрела. На животе, чуть выше пупка, блестело маленькое серебряное украшение. 

— Красивая, — Джуди наклонила голову, разглядывая бабочку. — Я такую и хотела. Что-то нежное, но с блеском.

— Как ты, — улыбнулась Наташа.

Она обработала место прокола ещё раз, промокнула салфеткой.

— Готово. Смотри.

Джуди взяла зеркальце, поднесла к животу. На коже, чуть выше пупка, блестела бабочка со стразами. Кожа вокруг покраснела, но это было красиво. Очень.

— Нравится? — спросила Наташа.

— Очень, — выдохнула Джуди, и в этом выдохе была не детская радость, а спокойное удовлетворение взрослой женщины, которая наконец-то сделала то, о чём давно мечтала. — Наконец-то.

Она провела пальцем по краю украшения, не касаясь самой ранки. Улыбнулась.

— Теперь надо будет новое бельё покупать, чтобы бабочку было видно, — сказала она, глядя на Сару.

— Купим, — улыбнулась Сара. — Всё купим.

— А теперь — татуаж, — сказала Наташа. — Идём.

Джуди встала, поправила платье, одёрнула юбку. Походка была всё той же — плавной, уверенной, от бедра. И попка привыкала быть отодвинутой назад. Кажется крестец хотел, чтоб Джуди помнила о нем… И тело уже начинало привыкать. Она шла к другому креслу, чувствуя, как новая бабочка блестит на животе, как шёлк скользит по бёдрам, как каблуки цокают по полу.

Она не играла девочку, которая впервые делает пирсинг. Она играла женщину, которая знает, чего хочет, и получает это.

 

Они вошли в соседнюю комнату — поменьше, с мягким приглушённым светом. Здесь пахло травами и чем-то сладковатым, пряным. На столике лежали маленькие баночки, кисточки, ватные палочки.

— Садись, — Наташа указала на удобное кресло с высокой спинкой. — Здесь будем делать стрелки. Но сначала — маленькое уточнение.

Она села напротив, взяла лицо Джуди в ладони, повернула к свету.

— Я посмотрела на ту гравюру, что вы мне показывали, — Наташа взяла маленькую баночку с тёмной пастой, открыла. — Там стрелки тонкие, изящные, с лёгким изломом. Такое можно сделать хной. Мехенди. Это временно.

— Хна? — переспросила Джуди. — Как на руках рисуют?

— Именно, — кивнула Наташа. — Но для век используется специальная, более тонкая, гипоаллергенная. Наносится кисточкой, держится полторы-две недели. Потом бледнеет и смывается. Безболезненно. Идеально, чтобы примерить образ, понять, идёт ли он тебе.

Она открыла баночку. Паста была тёмно-зелёной, почти чёрной, пахла травами и эфирными маслами.

— Так ты не боишься, — добавила Наташа. — Это не навсегда. Просто игра. А если понравится — через пару недель вернёшься, сделаем уже пигментом. Насовсем.

Сара, стоявшая у стены, одобрительно кивнула:

— Хорошая идея. Примерь. Посмотрим, как ты будешь с ними жить.

Джуди перевела взгляд с Наташи на Сару. Внутри боролись два чувства — желание сделать всё по-настоящему, сразу, без компромиссов, и странный, щемящий страх перед долгосрочностью. Перед тем, что это уже не смыть. Не снять. Не отыграть назад.

«Игра, — подумала она. — Это всё игра. Хна — это тоже игра. Не навсегда. А если понравится — тогда и решу».

— Давай хну, — сказала она. — На две недели.

— Отлично, — улыбнулась Наташа. — Умное решение.

Она достала тонкую кисточку, похожую на ту, которой рисуют акварелью, и нанесла немного пасты на тыльную сторону ладони — проверить консистенцию.

— А теперь смотри на меня. Не моргай.

Джуди замерла. Кисточка коснулась верхнего века — у самого основания ресниц. Паста была прохладной, чуть влажной, пахла травами. Наташа вела линию медленно, аккуратно, от внутреннего уголка глаза к внешнему.

— Первая стрелка — пробная, — сказала она, отрывая кисточку. — Сейчас посмотрим, как ложится, не растекается ли.

Она протянула Джуди маленькое зеркальце. Джуди посмотрела. На правом веке, у самого края ресниц, темнела тонкая линия — ровная, чёткая, с небольшим изломом вверх на внешнем уголке.

— Такие? — спросила Наташа. — Как на гравюре?

— Да, — выдохнула Джуди. — Точно такие.

— Тогда продолжаем.

Наташа работала быстро, но без спешки. Кисточка скользила по веку, оставляя за собой ровную, изящную линию. Джуди сидела не шевелясь, боясь испортить.

— Второй глаз, — сказала Наташа, переходя к левому. — Смотри прямо на меня.

Джуди послушно замерла. Кисточка коснулась века — холодная, мягкая. Дышать старалась ровно. В голове крутились мысли — о Кэт, о том, что она скажет, когда увидит. О том, что это всего на две недели. О том, что если понравится, можно будет сделать настоящие. Насовсем.

«Две недели, — повторила она про себя. — Всего две недели. А потом — если захочу — навсегда».

— Готово, — сказала Наташа, откладывая кисточку. — Теперь сиди с закрытыми глазами, пока паста не подсохнет. Минут двадцать. Потом счищу.

Джуди закрыла глаза. Веки были тёплыми, паста чуть стягивала кожу, пахла травами — мятой, чабрецом, чем-то ещё, неуловимым. Она чувствовала её присутствие — как что-то важное, что меняет её лицо.

Сара подошла, села рядом на низкий пуфик, взяла Джуди за руку.

— Ну вот, — сказала она негромко, чтобы не мешать Наташе, которая уже убирала инструменты. — Ещё немного — и ты увидишь себя новую.

— А если не понравится? — спросила Джуди, не открывая глаз.

— Понравится, — уверенно ответила Сара. — Я видела эскиз. Тебе идёт.

— Откуда такая уверенность? — усмехнулась Джуди.

— Потому что я уже много лет смотрю на женщин, — сказала Сара. — На их лица, на их тела, на то, как они меняются, когда начинают себе нравиться. У тебя сейчас именно такой момент.

Наташа, раскладывая баночки на стерильной салфетке, обернулась:

— Она права. Я тоже это вижу. Ты пришла сюда не как человек, который сомневается. Ты пришла как тот, кто знает, чего хочет.

— Почти знаю, — поправила Джуди.

— Этого достаточно, — сказала Наташа. — Остальное придёт, когда ты увидишь себя в зеркале.

Наташа откинулась на спинку кресла, потянулась, хрустнув шеей.

— Уф... Можно перекурить, — сказала она, доставая из кармана халата пачку сигарет. Тонкие, женские, в белой пачке с золотой полоской. — Не возражаешь? Тут вытяжка хорошая.

— Кури, — кивнула Сара, устраиваясь поудобнее на пуфике рядом с Джуди.

Наташа прикурила, затянулась, выпустила дым в сторону вентиляции. В кабинете запахло табаком — горьковатым, сладковатым, с ноткой ванили.

— Джуди, хочешь? — позвала Сара и взяла со столика пачку «Davidoff Magnum», которую принесла с собой, достала сигарету.

Джуди улыбнулась уголками губ. Не открывая глаз, протянула руку в сторону Сары. Та вложила сигарету в её пальцы — длинные, с чёрными ногтями и золотыми иероглифами. Потом щёлкнула зажигалкой, поднесла к кончику.

Джуди затянулась. Дым был гуще, плотнее, чем у Наташиных сигарет, с горьковато-сладким вкусом дорогого табака. Не обжёг лёгкие — обволок их, заставил голову слегка закружиться.

Наташа помолчала, глядя на Джуди — на её закрытые глаза, на тонкие стрелки, проступающие сквозь тёмную пасту.

— А ты вообще думала о постоянном татуаже? — спросила Наташа. — Не только стрелки, но, может, ещё что-то?

Джуди выпустила дым, не открывая глаз.

— Думала. Но не решила ещё.

— Правильно, — кивнула Наташа. — Татуаж — это надолго. Надо всё взвесить...

Она затянулась, потом продолжила, обращаясь уже скорее к Саре, но так, чтобы слышала и Джуди:

— Стрелки, например, можно сделать разные. Межресничка — это когда пигмент вводится прямо между ресницами, создаётся эффект густых ресниц и подведённого века. Держится год-полтора. Потом светлеет.

— А если хочется поярче? — спросила Сара.

— Тогда классическая стрелка, как мы сегодня хной рисовали. Тонкая, изогнутая. Можно расширить к виску, можно сделать с «хвостиком». Тут уже по желанию клиента.

Наташа отпила воды из стакана, стоящего на столике.

— А ещё есть растушёвка — мягкая, дымчатая. Не чёткая линия, а лёгкая тень над веком. Это для тех, кто не любит графику. Очень женственно, между прочим.

— А губы? — спросила Джуди, всё ещё не открывая глаз. — Тоже делают?

— Конечно, — оживилась Наташа. — Контур — чтобы не растекалась помада и форма была чёткой. Полное заполнение — когда вся губа прокрашивается пигментом, создаётся эффект стойкой помады. Или акварель — нежный, полупрозрачный оттенок, как будто губы слегка прикусили.

— И надолго?

— Тоже на год-полтора. Потом обновлять надо. Цвет со временем тускнеет, контур может расплыться, если не ухаживать.

Джуди снова затянулась, глубоко, чувствуя, как дым наполняет лёгкие. Потом нащупала пальцами край пепельницы, затушила сигарету.

— А больно? — спросила она.

— Терпимо, — пожала плечами Наташа. — С обезболивающим почти не чувствуешь. Но после процедуры веки или губы опухают, несколько дней нужно ухаживать, мазать.

— И каждый год обновлять?

— Если хочешь, чтобы было ярко и чётко — да. А если не обновлять — пигмент со временем выводится, но не полностью. Останется лёгкое голубоватое пятно. Поэтому я всегда говорю: либо делайте и ухаживайте, либо не делайте вовсе.

Сара, докурив, затушила сигарету, повернулась к Джуди.

— Ты об этом думаешь? О постоянном?

— Думаю, — тихо ответила Джуди. — Не сейчас. Но, может… потом… когда-нибудь…

— Правильно, — кивнула Наташа. — Время есть. А пока носи хну. Привыкай к новому лицу в зеркале.

Она встала, подошла к Джуди, осторожно провела пальцем по её веку, проверяя, подсохла ли паста.

— Ещё минут пять, — сказала она. — Потерпи.

— Терплю, — улыбнулась Джуди.

Наташа села обратно, снова закурила.

— А брови? — спросила Сара. — Тоже можно?

— Можно, — кивнула Наташа. — Коррекция формы, прокрашивание, создание «волоскового» эффекта, когда рисуют каждый волосок отдельно. Это для тех, у кого редкие брови или есть проплешины. На год-полтора.

— А если просто чуть подчеркнуть?

— Тогда лёгкая растушёвка. Недели на три-четыре. Полуперманент.

Наташа замолчала, затянулась, выпустила дым. Посмотрела на Джуди — на её закрытые глаза, на ровные линии стрелок, проступающие сквозь тёмную пасту. Потом перевела взгляд на губы.

— Слушай, — сказала она, обращаясь уже прямо к Джуди, — а хочешь, пока стрелки доходят, попробуем сделать лёгкую растушёвку на губы? Тоже полуперманент. Как я говорила — на три-четыре недели. Просто придадим им чуть более сочный оттенок. Естественный. Как будто ты только что съела ягоду.

Джуди не открывала глаза. Чувствовала, как внутри опять что-то ёкнуло — не страх, а азарт.

— А это больно? — спросила она.

— Нет, — ответила Наташа. — Я нанесу обезболивающий крем, почти не почувствуешь. Десять минут — и готово. Времени у нас как раз хватит, пока хна окончательно схватится.

Сара, сидевшая рядом, взяла Джуди за руку, сжала.

— Давай, Джуди. Раз уж мы здесь, и ты уже настроилась на перемены. Это всё равно смоется. Просто примерка.

Джуди помолчала секунду. В голове крутились слова Наташи: «недели на три-четыре», «полуперманент», «естественный оттенок». «Это не навсегда, — подумала она. — Как стрелки. Просто ещё одна примерка. Ещё один шаг в этой игре».

— Давай, — сказала она.

— Отлично, — улыбнулась Наташа.

Она затушила сигарету, встала, подошла к столику и взяла маленькую баночку с белым кремом.

— Сейчас нанесу анестезию на губы. Десять минут — и начнём. Ты пока лежи с закрытыми глазами, не двигайся.

Джуди почувствовала, как Наташа осторожно касается её губ — прохладный крем, лёгкое покалывание. Запах мяты и ещё чего-то медицинского, стерильного.

— Всё, — сказала Наташа через минуту. — Теперь ждём. Я скажу, когда можно будет начинать.

Джуди кивнула, не открывая глаз.

— А цвет как выберем? — спросила Сара.

— Покажу ей оттенки, когда анестезия подействует, — ответила Наташа. — Но по её коже, по волосам, по стрелкам… Я думаю, что-то ягодное, но приглушённое. Не ярко-красное, а такое… лесное. Будто губы сами по себе сочные.

— Звучит красиво, — сказала Сара.

— Посмотрим, — усмехнулась Наташа. — Главное, чтобы ей понравилось.

Джуди лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как немеют губы — сначала кончики, потом вся поверхность. Странное ощущение — будто они стали чужими, толстыми, непослушными.

— Ну что, — спросила Наташа через несколько минут, осторожно надавив пальцем на её нижнюю губу. — Чувствуешь?

— Почти нет, — еле ответила Джуди.

— Отлично. Тогда выбираем цвет.

Она открыла перед Джуди небольшую палитру с образцами — от нежно-розовых до глубоких ягодных оттенков. Джуди приоткрыла глаза — всего на секунду, чтобы посмотреть.

— Вот этот, — сказала она, указывая на один из средних — спокойный, тёплый, с лёгким румянцем. — Естественный.

— Хороший выбор, — кивнула Наташа. — Начнём.

Джуди снова закрыла глаза. Наташа взяла тонкую насадку, похожую на маленькую ручку, включила аппарат — он зажужжал тихо, почти незаметно.

— Не бойся, — сказала она. — Игла входит неглубоко, только в верхний слой кожи. Будешь чувствовать лёгкую вибрацию. Ничего страшного.

Первое прикосновение — к центру верхней губы. Джуди почувствовала лёгкое покалывание, вибрацию, но не боль. Наташа вела насадку медленно, аккуратно, заполняя цветом один участок за другим.

— Сначала делаю контур, — поясняла она, работая. — Потом растушёвку к краям. Чтобы цвет был насыщеннее в центре и мягче по краям.

Джуди лежала неподвижно, чувствуя, как губы становятся теплее, как вибрация переходит с одного участка на другой. Время тянулось медленно, но не мучительно — она почти расслабилась.

— Половина готова, — сказала Наташа через некоторое время. — Ещё немного.

Джуди кивнула. Сара молчала, только держала её за руку. Где-то за окном всё так же щебетали птицы, в кабинете пахло хной, табаком и теперь ещё — лёгкой, медицинской стерильностью.

— Всё, — сказала наконец Наташа, отключая аппарат. — Готово. Сейчас нанесу успокаивающий бальзам, и будешь ждать ещё пару минут, пока не сниму хну с век.

Джуди чувствовала, как губы слегка припухли, стали более объёмными. Это было странно — и приятно.

— Ну как, уже ощущаешь? — спросила Сара.

— Они… другие… — тихо сказала Джуди. — Будто больше…

— Это от анестезии и лёгкого отёка, — пояснила Наташа. — Завтра спадёт, останется только цвет. И он ещё проявится через пару дней, станет насыщеннее.

— Тебе идёт, — просто сказала Сара.

Джуди улыбнулась — и почувствовала, как улыбка стала другой. Губы двигались иначе, будто стали более чувствительными.

— Ну всё, — сказала Наташа, вставая. — А теперь вернёмся к стрелкам. Сиди с закрытыми глазами, сейчас счищу хну. Не открывай, пока не скажу.

Она взяла ватный диск, смочила его в тёплой воде и начала аккуратно снимать засохшую пасту — бережно, чтобы не травмировать кожу. Движения были лёгкими, почти невесомыми. Джуди чувствовала, как исчезает напряжение, как веки становятся свободными. Потом Наташа протёрла их антисептиком — прохладным, пахнущим спиртом.

— А теперь — открывай.

Джуди открыла глаза.

Свет показался резким — она заморгала, привыкая. Наташа протянула ей маленькое круглое зеркальце.

Она посмотрела.

Из отражения смотрела женщина с идеальными стрелками — тонкими у внутреннего уголка, расширяющимися к виску, с лёгким изломом вверх. Они делали взгляд глубже, загадочнее, почти кошачьим. Не ярко-чёрные, а мягкие, коричневато-чёрные — как старый рисунок тушью.

— Это… я? — выдохнула Джуди.

— Ты, — улыбнулась Наташа. — Только ещё красивее.

Джуди перевела взгляд на губы. Они были чуть припухшими, с тёплым, ягодным оттенком — естественным, будто она только что съела лесную ягоду. Не ярко, не вызывающе, а именно — сочно. Живо.

— И губы… — она провела пальцем по нижней губе, не касаясь, просто рядом. — Они… другие.

— Это лёгкая растушёвка, — пояснила Наташа. — Дня через три отёк спадёт, цвет станет насыщеннее. Потом будет держаться три-четыре недели, постепенно бледнеть. Никакого дискомфорта, просто носи и наслаждайся.

— Красиво, — сказала Джуди, всё ещё не веря себе.

— Очень, — подтвердила Сара, заглядывая ей через плечо.

Джуди повернула голову влево, вправо, рассматривая себя с разных сторон. Стрелки не двигались, не смазывались — они были частью её лица. Будто всегда там были. Просто ждали, когда их проявят.

— Теперь главное, — Наташа взяла с столика небольшую баночку с кремом. — Уход. Первые несколько часов не мочить глаза и губы. На веки мажь вот этим кремом два раза в день — утром и вечером. На губы — увлажняющим бальзамом, без отдушек. Не три, не царапай. Хна сама смоется через пару недель.

Она протянула Джуди баночку и тюбик с бальзамом.

— И запомни: первое время стрелки могут казаться слишком яркими. Это нормально. Через день они потемнеют и станут мягче. Не пугайся.

— Спасибо, — Джуди взяла баночку, убрала в сумочку.

Она встала с кресла, подошла к большому зеркалу на стене. В полный рост. Чёрное шёлковое платье, тонкие бретели, объёмная юбка. Чёлка до бровей. Гвоздик в носу, колечко в ухе. И стрелки — идеальные, чёткие, загадочные. И губы — сочные, будто припухшие после поцелуя.

Она была красивой. Не девочкой, которая играет. Женщиной, которая знает, чего хочет. И получает это.

— Ну как тебе? — спросила Наташа, стоя за её спиной.

— Я себе нравлюсь, — сказала Джуди, и это была правда. — Впервые в жизни. По-настоящему.

— Это самое главное, — кивнула Наташа.

***

Они попрощались. Наташа чмокнула Джуди в щёку, пожала руку Саре.

— Через пару недель, если решите делать постоянные стрелки — записывайтесь заранее, — сказала она. — И губы, если понравится — сделаем пигментом. Насовсем.

— Подумаю, — улыбнулась Джуди.

— Удачи тебе, красавица. И помни — главное, чтобы ты себе нравилась.

Они вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, но было всё ещё тепло. Воздух пах летом — листвой, асфальтом, свободой.

Такси уже ждало у подъезда.

— Ну как ты? — спросила Сара, когда они устроились на заднем сиденье.

— Странно, — честно ответила Джуди, прикрывая глаза. — И непривычно. Я чувствую эти стрелки. Они… будто тянут кожу. Не больно, а… присутствуют. И губы. Они как будто стали больше. Или чувствительнее.

— Это от анестезии и отёка, — сказала Сара. — Завтра пройдёт. Останется только красота.

— А Кэт? — Джуди открыла глаза, посмотрела в окно. — Она увидит это сегодня вечером.

— Увидит, — спокойно ответила Сара. — Ты сама решила. Это твоё тело, твоя игра. Кэт примет.

— Ты уверена?

— Да, — Сара взяла её за руку. — Потому что она тебя любит. Не за то, как ты выглядишь, а просто так. И если она увидит, что тебе хорошо, что ты себе нравишься — она примет. Может, не сразу. Но примет.

Джуди помолчала, глядя на проплывающий за окном город.

— Я волнуюсь, — призналась она.

— Это нормально. Но не бойся. Ты уже не та девочка, которая боялась выйти в купальнике. Ты сейчас - взрослая женщина.

Такси остановилось у знакомого особняка фотостудии Сары.

 

Они вернулись в студию. Сара включила свет — не софиты, только дежурную лампу. Джуди прошла к дивану, села, поджав ноги. Устала. Всё тело гудело — после упражнений, после душа, после Наташи. И глаза, и губы, и живот. Всё было новым. Непривычным. Но своим. 

Сара посмотрела на неё. Потом на часы.

— Завтра — работа. После работы — съёмка.

Джуди кивнула.

— Я поняла. Я пойду?

— Нет, — сказала Сара. — Подожди.

Она подошла к столику, взяла бутылку вина — ту самую, недопитую. Налила два бокала. Протянула один Джуди.

— Пей.

Джуди взяла. Отпила. Вино было тёплым, терпким. Но она уже чувствовала, что хватит. Голова гудела. Тело просило покоя. Она поставила бокал.

— Сара, я не хочу больше.

— Пей, — повторила Сара. Спокойно. Без нажима. Но твёрдо.

— Я не могу. Мне плохо.

Сара села рядом. Взяла бокал, поднесла к губам Джуди. Не силой. Просто — держала. Ждала. Смотрела в глаза.

— Ты должна привыкнуть, — сказала она тихо. — Женщина, которую ты играешь, — выносливая. Она может пить, когда не хочет. Может курить, когда тошнит. Может улыбаться, когда больно. Потому что она — сильная. А сильная — это не та, которой легко. Это та, которой трудно, но она всё равно делает.

Джуди смотрела на бокал. Потом на Сару. В глазах — усталость. И что-то ещё. Слабость. И доверие. Она взяла бокал. Отпила. Глоток. Ещё глоток. Вино обожгло горло. Но она проглотила.

Сара кивнула. Потом закурила. Протянула пачку Джуди.

— Кури.

— Сара…

— Кури. Ты можешь.

Джуди взяла сигарету. Пальцы дрожали. Она прикурила. Затянулась. Дым наполнил лёгкие. Голова закружилась сильнее. Тошнота подступила к горлу. Но она не затушила. Просто сидела. Курила. Смотрела в одну точку.

Сара молчала. Смотрела на неё. Потом заговорила — тихо, не спеша.

— Я тебе не всё сказала. О съёмке.

Джуди повернула голову. Медленно.

— Не всё?

— Три образа. Чёрный. Бежевый. Красный. Но это не просто три комплекта белья. Это три истории. Три женщины. Три состояния.

Она затянулась, выпустила дым.

— Чёрная — это тень. Холод. Сила. Женщина, которая одна. Которая не боится. Которая знает себе цену. Ты будешь стоять в жёстком свете. Без улыбки. С сигаретой. С бокалом. И ты не будешь играть. Ты будешь просто — быть. В этом состоянии.

Джуди слушала. Молча. Курила. Дым таял в воздухе. Голова гудела. Но она слушала.

— Бежевая — это сакура. Нежность. Тепло. Женщина, которая оттаяла. Которая приняла себя. Которая может быть мягкой. Ты будешь лежать на шёлке. В мягком свете. С закрытыми глазами. И улыбаться. Не камере — себе.

Она отпила вина.

— Красная — это страсть. Огонь. Желание. Женщина, которая хочет. Которая имеет право. Которая берёт. Ты будешь двигаться. Танцевать. Смеяться. И в какой-то момент — ты забудешь, что тебя снимают. Ты просто будешь жить. В этом моменте.

Она затушила сигарету.

— Но для этого ты должна быть выносливой. Джуди. Не девочкой, которая устаёт после первого дня. А женщиной, которая может выдержать три съёмки. Три состояния. Три себя.

Джуди затянулась в последний раз. Затушила сигарету. Допила вино. В голове шумело. Тошнота подступала к горлу. Но она сидела. Ровно. Как учили.

Сара посмотрела на неё. Долго. Потом улыбнулась.

— Знаю. Поэтому и взялась.

Она встала. Взяла с стула пакет — с платьем и колготками. Протянула Джуди.

— Это возьмёшь. Наденешь завтра. А сейчас — переодевайся. Я отвезу.

Джуди взяла пакет. Встала. Медленно. Тело слушалось плохо. Она расстегнула молнию на боку короткого платья. Сняла его. Повесила на спинку стула — механически, не глядя. Осталась в белье. Потом надела блузку. Застегнула пуговицы — пальцы не слушались, но справились. Потом брюки. Молния. Пуговица.

Сара смотрела. Молча. Не помогала. Ждала.

Джуди надела туфли. Взяла сумочку. Пакет с платьем — в руку. Всё. Готова.

Она стояла посреди студии. Смотрела в одну точку. Глаза — мутные. Лицо — бледное. Но держалась. Ровно.

Сара подошла. Взяла её за руку.

— Идём.

Они вышли. Сара заперла студию. Ночь была тёплой, звёздной. Машина стояла у тротуара. Сара открыла дверцу, помогла Джуди сесть. Пристегнула ремень — сама. Потом села за руль.

Машина тронулась. Джуди смотрела в окно. Огни города проплывали мимо — размытые, нечёткие. Она не понимала, куда они едут. Просто смотрела. Молча.

Сара вела. Иногда поглядывала на неё. Но ничего не говорила. Просто — вела.

Машина остановилась у дома. Сара выключила мотор. Повернулась.

— Джуди.

Джуди медленно повернула голову.

— Ты дома. Иди.

Джуди кивнула. Отстегнула ремень — сама, но медленно. Открыла дверь. Вышла. Пакет — в руке. Сумочка — на плече.

Она постояла на тротуаре. Смотрела на тёмные окна. Потом обернулась.

— Сара…

— Что?

— Спасибо.

Сара улыбнулась.

— Иди. Завтра — работа.

Джуди кивнула. И пошла к подъезду. Медленно. Как на автомате. Открыла дверь ключом. Вошла. Закрыла.

Сара ещё постояла секунду. Потом завела машину и уехала.

Джуди вошла в квартиру. Темно. Тихо. Кэт нет. Или спит. Она не стала проверять. Просто прошла в свою комнату. Сняла блузку, брюки. Бельё. Осталась голая. Пошла в ванную. Душ — на автомате. Тёплая вода. Гель. Смыть. Потом полотенце. Потом вернулась в комнату. Надела красную сорочку. Легла. В красную постель.

Закрыла глаза. Завтра — офис. Новое платье. Стрелки. Пирсинг. Губы. А после работы — съёмка.

Она уснула. Мгновенно. Как провалилась.