ДНЕВНИК ЛЕТА (09)

День 9. 23 июня. Вторник

Джуди проснулась рано. Открыв глаза, она сразу вспомнила: сегодня приедет туника. Это ощущение было таким лёгким, щекочущим, будто где-то внутри неё работала маленькая девочка, которая не может усидеть на месте. Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к утренним звукам квартиры, и единственной мыслью в голове был трек-номер посылки. «Доставляется». Курьер должен быть между 10 и 12. 

Она вскинула руку, потянулась к тумбочке за телефоном. Движение заставило тонкую ткань её ночной сорочки снова скользнуть по животу, обнажив кожу. Она проверила статус — без изменений — и откинулась на подушку.

На кухне пахло свежемолотым кофе и вкусным завтраком. Кэтрин стояла у окна, с чашкой, в своём лёгком халатике. Волосы — роскошные, чёрные, живые — были собраны в высокий пышный пучок.

— Ты сегодня… светишься, — сказала она, едва Джуди вошла.

— Ждем курьера, — коротко, но выразительно ответила Джуди и опёрлась бедром о стол.

Кэтрин хмыкнула: 

— Если он вдруг не успеет — наденем что-то моё. 

Она поставила перед Джуди чашку. 

— Успокойся. Женщина красивее, когда не спешит.

Джуди покраснела, но взяла себе хлеб, кусочек персика, запивая тёплым молоком. Но всё время прислушивалась — не звякнула ли смс.

После завтрака Джуди пошла к себе в комнату.

Она сняла ночнушку, аккуратно сложила её и решила уже надеть свой белый купальник бикини. Одела верх, потом низ. Все расправила. Взглянула на себя в зеркало. Чёрные кудри рассыпались мягкими волнами. Грудь поднималась под тканью бикини красиво, по-девичьи. Бока очерчивались мягко, стройно. В паху, уже привычно, ничего не выпирало.

Вернувшись на кухню, она застала Кэтрин, которая собирала сумку на работу. Мама обернулась, и её взгляд — привычно быстрый, оценивающий — задержался на дочери.

— Ну что, модель, ты готовишься к выходу на подиум? — спросила она с лёгкой ухмылкой.

— Почти, — парировала Джуди, делая небольшой, нарочито манерный поворот, чтобы продемонстрировать себя. — Жду главный аксессуар.

— Аксессуар… — протянула Кэтрин, поправляя прядь на её плече. — Помни, что главный аксессуар — это вот, — она легонько ткнула пальцем ей в грудь, в то место, где под тканью бикини билось сердце. — Уверенность. Всё остальное — просто фон для неё.

Она взяла ключи.

— Я ухожу. Будешь тут одна… ну, в таком виде. Ничего?

Джуди рассмеялась.

— Мамочка, я уже неделю целыми днями хожу в купальнике на людном пляже. Дома-то я и совсем голая могу посидеть.

— Ну, насчёт «совсем голой» я бы поспорила, — Кэтрин подняла бровь, но в её глазах сверкнула та самая, редкая искорка совместного хулиганства. — Но ладно. Твоя территория. Только не простудись. И… — она сделала паузу на пороге, — получи сегодня от всего удовольствие. Всего. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Джуди, и это было правдой. Она ждала не просто посылку. Она ждала продолжения вчерашней магии, того чувства, когда всё складывается в идеальную картинку.

После того как Кэтрин ушла, тишина в квартире стала иной — густой, разреженной, принадлежащей только ей. Тихо играла музыка, создавая лёгкий фон. Джуди стояла посреди гостиной, и внезапное осознание полного одиночества, полной свободы в этих стенах накрыло её волной странного, щекочущего возбуждения.

Она подошла к большому зеркалу в гостиной… Она увидела девушку в белом бикини, с растрёпанными чёрными кудрями и большими, тёмными глазами. 

Медленно, почти ритуально, она подняла руки и положила ладони себе на грудь. Кончики пальцев легли как раз под изгиб чашечек лифа, на ту самую чувствительную кожу, где грудная клетка переходила в мягкую выпуклость. Она надавила слегка, почувствовав упругость и тепло. Потом провела пальцами выше, к основанию шеи, а затем снова вниз, к соскам. Через тонкую ткань они чувствовались как маленькие пуговки. Она задержала на них подушечки пальцев, прислушиваясь к ощущениям.

Прямо сейчас, в этой тишине, её тело переставало быть инструментом для обмана или предметом стыда. Оно было просто… интересным. Захватывающе интересным. Поле для экспериментов. 

Джуди мельком взглянула на трюмо. Ах, да - макияж… Она села и накрасила себе ресницы и подвела разрез глаз. Потом так же не спеша, нанесла себе на губы розовый блеск.

В зеркале её взгляд стал задумчивым, почти отстранённым. Не было стыда. Было любопытство. И смутное, тёплое удивление: «Неужели это всё — я? И это… может нравиться? Может быть красивым?»

Она глубоко вдохнула, и её грудь приподнялась, растягивая ткань лифа. Выдохнула — и тело слегка обмякло, стало ещё более мягким, доступным. Она улыбнулась своему отражению — не кокетливой, игровой улыбкой, а тихой, частной, для себя одной. 

Резкий звонок в дверь вырвал её из этого транса. Она обернулась к двери, и на её лице не было паники, а лишь вспышка азарта. Игра начинается, — мелькнуло у неё в голове. Она обернулась к двери, и на её лице расцвела улыбка — широкая, беззастенчивая. Она почти подпрыгнула к двери и распахнула её, не задумываясь о том, что стоит перед незнакомцем практически в одном белье.

Курьер, молодой парень с наушником в ухе, на секунду замер. Его взгляд — быстрый, сканирующий — скользнул по её фигуре в бикини, по изгибам бёдер, по обнажённому животу. «Он смотрит на меня… так же, как Лео», — промелькнуло у неё в голове. Это был тот самый, узнаваемый теперь, заинтересованный мужской взгляд. И тут же, как лёгкий укол, вспомнились вчерашние слова Ани: «Они видят картинку, а не человека». Она поймала этот взгляд и осознанно поддержала его, слегка наклонив голову. Она уже не просто объект этого взгляда — она его соавтор. «Ну что, — будто говорили её глаза, — видишь картинку? Но ты-то не знаешь, что за ней».

— Посылка... для Жюль... извините, для Джуди, — пробормотал он, спотыкаясь о имя.

— Это я, спасибо! — бойко ответила она, быстро расписалась, взяла пакет и закрыв дверь, почти побежала обратно в комнату.

Она села на край кровати, положив пакет себе на колени. Бумага шуршала под её пальцами, отзываясь на лёгкую дрожь в руках. Адреналин от встречи с курьером ещё звенел в крови — тот короткий, яркий момент, когда она поймала его взгляд и поняла: он видел в ней только девушку. Ни тени сомнения. Её игра сработала безупречно. И теперь, в тишине комнаты, эта мысль смешивалась с трепетным ожиданием чуда из пакета.

Она не рвала упаковку, а медленно, смакуя, разлепила скотч. Внутри, аккуратно сложенная, лежала ткань цвета сливок — теплее белого, мягче бежевого. Она вытащила тунику. Она была ещё воздушнее на ощупь, чем казалось. Лёгкая, как паутина, но плотная в переплетении нитей. Она поднесла её к лицу, вдохнула — запах был нейтральным, чистым, без следов магазина или склада.

Не вставая с кровати, она накинула её на себя. Ткань, прохладная и скользкая, мягко упала на плечи, обволокла грудь, коснулась верха бёдер. Она встала и подошла к зеркалу. Эффект был мгновенным. Бесформенный крой не скрывал, а облагораживал. Он превращал её тело в намёк, в обещание. Широкий вырез сполз с одного плеча, обнажив ключицу и тонкий ремешок бикини. Рукава-крылышки мягко лежали на плечах. Она повернулась, и ткань заколыхалась, слегка прилипнув к спине, очертив на мгновение линию лопаток, а затем снова отстала.

«Да», — прошептала она себе в зеркало.

Дальше всё было как в отлаженном, волнующем ритуале. Она надела винно-пудровую юбку с запахом. Прохладный шёлк скользнул по бёдрам, она завязала ленты на бант чуть сбоку, отрегулировала длину так, чтобы полы красиво расходились при ходьбе, открывая ногу. Потом — простые кожаные босоножки на тонких ремешках. 

Последние штрихи. Она надела соломенную шляпу с широкими полями и очки, сунула в пляжную сумку полотенце и крем.

Перед выходом она ещё раз подошла к зеркалу. Образ был законченным. Ничего лишнего. Лёгкая, многослойная, струящаяся небрежность. Она поправила шляпу и очки, встретилась взглядом со своим отражением и кивнула.

Лена уже минут двадцать пялилась в сторону набережной, прикрыв ладонью глаза от солнца.

— Ну где она? — проворчала она, поправляя полотенце под собой в десятый раз. — Я же говорила, что она придёт в чём-то новом, нельзя опаздывать на собственную премьеру!

Марта, лежа на спине и читая что-то на телефоне, буркнула, не отрываясь от экрана:

— Ты её вчера так загрузила своими подарками, что она, наверное, до сих пор выбирает, в чём именно произвести фурор. Расслабься.

Именно в этот момент из-за ряда зонтиков и шезлонгов показалась фигура. Сначала был виден только силуэт: широкая шляпа, развевающиеся полы светлой одежды. Потом стала различима походка — не быстрая, а плавная, с лёгким покачиванием.

— Опа! — выдохнула Лена, замирая. — Кажется, это она. Но это… не она.

Джуди вышла на открытое пространство. Ветер играл с её туникой, облепляя её на мгновение, чтобы в следующий миг откинуть, открыв очертания тела и мелькнувшую в разрезе юбки ногу. Она шла, слегка откинув голову, и казалось, что она не просто идёт по песку, а плывёт по нему, не обращая внимания на окружающих.

Лена не смогла сдержать восторженный шёпот:

— Боже мой… Марта, смотри. Это же… идеально.

Марта наконец оторвалась от телефона, приподнялась на локтях. Её взгляд заинтересованно скользнул по приближающейся фигуре.

Джуди подошла к их покрывалу и остановилась. Солнце било ей в спину, очерчивая золотым контуром её фигуру сквозь тонкую ткань туники.

— Привет, — сказала она, и в её голосе звучала не прежняя робость или игривая наигранность, а спокойная, тёплая уверенность. — Простите, что задержалась. Пришлось ждать один важный аксессуар.

Лена вскочила, обошла её кругом, разглядывая со всех сторон, как коллекционер на редкую бабочку.

— Ничего себе «аксессуар»! — выдохнула она. — Это где ж ты такую тунику раздобыла? Она же… она же волшебная! На тебе она — просто космос!

Она потянулась, чтобы потрогать ткань, но остановилась в сантиметре, словно боялась спугнуть магию.

— И юбка с ней… и шляпа… Всё. Я влюблена. Марта, фиксируй!

Марта уже снимала на телефон.

— Фиксирую. Коэффициент визуального воздействия зашкаливает. Ожидаемый эффект превышен минимум на сорок процентов. Особенно удачно, что ты надела ее поверх бикини. Это создаёт нужную степень недосказанности.

Джуди рассмеялась, скидывая шляпу и опускаясь на полотенце рядом с ними. Движение было плавным, она поправила юбку, чтобы не помять её.

— Это всё благодаря вашим вчерашним урокам. И… маминому чутью. Это она помогла выбрать и заказать тунику.

— Твоя мама — гений! — объявила Лена, устраиваясь рядом и не отводя от неё восхищённого взгляда. 

И в этот момент, когда Джуди снимала босоножки, чувствуя, как тёплый песок обволакивает её ступни, а смех подруг звенит в ушах, она поняла: она пришла не просто на пляж. Она пришла в эту новую, созданную ею самой и её друзьями реальность, где каждое её движение, каждый слой одежды был не обманом, а правдой. 

Джуди сняла топ и юбку, аккуратно сложив их в тени, и осталась в одном белом бикини. Она растянулась на полотенце рядом с подругами, чувствуя, как солнце целует её кожу, а прохладный ветерок с моря гуляет по обнажённым плечам и животу. Она закрыла глаза, растворяясь в этом моменте полного принятия и лени.

— Знаешь, чего не хватает этой идеальной картине? — услышала она голос Лены где-то очень близко.

Джуди приоткрыла один глаз. Лена сидела на корточках рядом, и в её руке блестел небольшой флакончик с кремом нежного розового цвета.

— Чего? — лениво спросила Джуди.

— Завершающего штриха. Лёгкого сияния. Особенно… тут. — Лена сделала воздушный кружок пальцем в воздухе над её грудью, не касаясь.

— У меня есть кое-что особенное. Очень лёгкое, с перламутром. И пахнет миндалём. Хочешь?

Джуди кивнула, ей было любопытно. И приятна эта забота, это внимание к деталям. Лена выдавила немного крема себе на пальцы. У него действительно был запах сладкого миндаля и что-то ещё, едва уловимое, травянистое.

— Холодно? — спросила Лена, прежде чем прикоснуться.

— Немного, — улыбнулась Джуди.

Пальцы Лены, прохладные от крема, коснулись её кожи. Сначала в ложбинке между грудями. Она втирала крем медленными, спиралевидными движениями, поднимаясь чуть выше, к началу округлостей. Касания были уверенными, но нежными, почти ласкающими. Джуди вздохнула, ощущая, как по коже разливается приятная прохлада и этот сладкий аромат.

— У меня кожа суховата, приходится увлажнять, — болтала Лена, но её голос звучал приглушённо, всё внимание было сосредоточено на работе её пальцев. — А этот крем… он не просто увлажняет. Он как будто… оживляет кожу. Делает её более упругой, чувствительной.

Лена сделала всё очень осторожно, будто работала с хрупким, драгоценным материалом. Её движения из поглаживающих стали более целенаправленными, но от этого не менее нежными.

— Нужно, чтобы крем хорошо впитался именно… в ткани, — тихо объяснила она, её голос стал приглушённым, почти шёпотом, предназначенным только для Джуди. — Иначе эффект будет только на поверхности.

Её пальцы, скользкие от крема, мягко нашли край тонкой чашечки бикини. И, едва заметным движением, проникли под неё. Прохладный крем и тёплые подушечки пальцев встретились с самой чувствительной, защищённой кожей. Джуди чуть вздрогнула, но не отстранилась. Это было новое, почти интимное ощущение — чужие пальцы, осторожно скользящие под тканью, прямо по округлости её груди. Лена втирала крем медленными, расширяющимися кругами, начиная от самого края, у грудины, и двигаясь к центру. Её ладонь легла под грудь, мягко приподняв её, а пальцы продолжали свою работу сверху и с боков, нежно обходя сосок, но подходя к нему так близко, что Джуди чувствовала, как от каждого движения по коже бегут мурашки, и низ живота отвечает лёгким, тёплым сжатием.

Марта, увидев, куда развивается ситуация, без лишних слов придвинулась ближе. Она легла на бок с той стороны, откуда мог быть виден их маленький уголок. Развернулась спиной к остальному пляжу, как будто просто любуясь морем, создав живую, ненавязчивую ширму своим телом. Она не смотрела на них, её поза была расслабленной, но её бдительность была абсолютной.

— Ты не замерзла? — спросила Лена, её дыхание было тёплым на шее Джуди.

— Нет, — выдохнула Джуди. 

Ей было тепло. Очень тепло. От солнца, от крема, разогревающего кожу изнутри, и от этого сосредоточенного, почти медицинского, но оттого не менее волнующего прикосновения. Она закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Это была не просто процедура. Это был акт доверия, граничащий с чем-то большим.

Лена закончила с одной стороной и перешла к другой, повторяя те же точные, бережные движения. Её пальцы под тканью чувствовали каждую особенность, каждую реакцию тела Джуди. И когда она, закончив, наконец вынула руку, на коже под чашечкой бикини осталось не просто ощущение прохлады. Осталось глубинное, пульсирующее тепло и лёгкая, едва уловимая полнота, как будто грудь стала чуть тяжелее, насыщеннее.

Лена аккуратно поправила лифчик, вернув ткань на место. Она встретилась взглядом с Джуди. В её глазах не было ни намёка на пошлость, только глубокая концентрация и тихое удовлетворение.

— Вот теперь всё, — прошептала она. — Дай ему впитаться. Через пару часов… ты сама почувствуешь разницу.

Джуди кивнула, не в силах говорить. Она чувствовала себя одновременно и объектом заботы, и участницей какого-то тайного, волнующего ритуала.

Лена не сказала, что этот крем позиционируется как «усиливающий и моделирующий», что его часто используют для массажа с определённой целью. Пока что это был просто ещё один элемент их игры, ещё один штрих, делающий Джуди более неотразимой. И тёплое, пульсирующее ощущение под кожей было лишь приятным бонусом, о природе которого она могла догадаться потом.

Тишину и странное, тёплое напряжение между ними нарушил знакомый весёлый визг. Все трое повернули головы и увидели, как по песку к ним семенит Майя, тянущая за руку Аню. Девочка была в ярко-жёлтом парео, намотанном как платье, и с ведёрком в другой руке.

— Дю-ди! — заорала она на весь пляж, вырываясь и пускаясь вприпрыжку.

Аня шла следом, улыбаясь, но сегодня её улыбка была менее усталой, более лёгкой. На ней было то же простое светло-голубое платье-сарафан, под которым был виден ее голубой купальник.

Джуди приподнялась на локтях, и странное волнение от крема и прикосновений мгновенно сменилось простой, светлой радостью. Она помахала Майе.

— Майя-маячок! Иди к нам!

Малышка врезалась в неё, обнимая за шею липкими от сока руками. Джуди рассмеялась, обняла её в ответ, и в этот момент Аня уже подошла и опустила свою сумку рядом.

Майя уже сидела у Джуди на коленях, перебирая ракушки, а Аня, устроившись поудобнее, вздохнула с облегчением от возможности говорить начистоту.

— Вы знаете, вчера после нашего разговора я домой шла и думала… о том, как всё меняется. Не только тело, а… ну, вот то, о чём мы зацепили. Отношения в постели.

Лена тут же оживилась, её глаза заблестели любопытством.

— О, это наша тема! Ну как, сложно всё вернуть на круги своя?

— Сложно, — честно призналась Аня. — Потому что ты уже не та. Он уже не тот. Да и «то», что было раньше, кажется какой-то детской игрой по сравнению с тем, что теперь между вами есть. Этот… ребёнок. Он как будто всегда присутствует в комнате, даже когда спит. Ты не можешь просто выключить голову.

Марта, обычно сдержанная, кивнула, снимая очки.

— Эмоциональная и когнитивная нагрузка создаёт физический барьер. Даже если тело готово, мозг тормозит. Классика.

— Именно! — Аня обернулась к ней. — И ты начинаешь играть роль. Притворяться, что всё как раньше. А на самом деле просто ждёшь, когда это закончится, чтобы поскорее уснуть.

— Ой, у меня с первым парнем так и было! — не удержалась Лена. — Я так старалась, думала, что должна быть этакой… секс-богиней с обложки. А внутри — сплошной мандраж и мысли: «А вдруг я делаю что-то не так? А вдруг ему не нравится?». Потом дошло, что проще спросить. Или даже сказать: «Знаешь, сегодня не хочу, давай просто обнимемся». И это оказалось в тысячу раз приятнее.

Джуди слушала, поглаживая Майе спинку. Она ловила каждое слово, и внутри у неё что-то переворачивалось. Она думала о своём теле, о котором сейчас так заботились, которое украшали, которое должно было нравиться. А здесь говорили о том, что можно не хотеть. Что можно говорить об этом. Что притворство — это плохо. Для неё, которая вся была сейчас одним большим, красивым притворством, это звучало как взрыв.

— А… а как понять, что ты не просто устала, а правда не хочешь? — вдруг спросила она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. Все взгляды обратились к ней. Она покраснела, но не отвела глаз.— По ощущениям в теле, — спокойно сказала Марта. — Если мысль о близости вызывает не возбуждение, а тяжесть, желание отодвинуться — это оно. Но чтобы это почувствовать, нужно быть с телом в контакте. А не в голове, где крутятся «должна» и «надо».

— Да, — поддержала Аня, глядя на Джуди с теплотой. — Нужно учиться слушать своё тело. Оно умнее. Даже если оно говорит что-то неудобное. Особенно если неудобное.

Джуди кивнула. Она думала о сегодняшнем утре, о том, как она изучала себя в зеркале, как прислушивалась к ощущениям от крема. Это и был «контакт с телом»? Но это было приятно. А что, если бы было неприятно? Имела бы она право сказать «нет»? Не миру, а… Лене, например, когда та втирала крем? Или это было бы глупо?

— А если… ты не уверена? — выпалила она. — Не уверена, нравится тебе что-то или нет? Потому что это… новое.

Она говорила не только о сексе, а обо всём: о платьях, о взглядах, о прикосновениях.

— Тогда нужно пробовать, но по чуть-чуть, — сказала Лена, и в её голосе не было насмешки, только понимание. — И смотреть на реакцию. Не головой, а вот этим, — она ткнула пальцем себе в солнечное сплетение. — Если здесь ёкает от страха — стоп. Если тепло разливается — можно продолжать.

— Это как с новой едой, — совершенно серьёзно добавила Марта. — Сначала маленький кусочек. Понюхать, попробовать, разобрать вкус. Не глотать сразу, не разобравшись.

Все рассмеялись, и напряжение спало. Но семя было посеяно. Джуди смотрела на этих девушек, которые так легко говорили о сложных вещах, и чувствовала, будто ей дали в руки карту местности, по которой ей только предстояло путешествовать. У неё не было их опыта. Но у неё было право на те же самые вопросы, сомнения и маленькие, осторожные эксперименты. И это право, озвученное ими, делало её пребывание среди них не обманом, а… ученичеством. Самым настоящим.

Разговор плавно перетёк от общих сложностей к чему-то более личному. Аня, играя песчинкой, неожиданно улыбнулась какой-то своей мысли.

— Знаете, а самое дикое во всём этом — что желание-то никуда не девается. Оно не исчезает. Оно просто… прячется. За пелёнками, за усталостью. А потом выстреливает в самый неожиданный момент. Совершенно не по адресу.

— Ого, — протянула Лена, подвигаясь ближе. — Это о чём?

Аня засмеялась, немного смущённо, и понизила голос, хотя вокруг кроме них никого не было.

— Вы не поверите. Вчера узнала, что в город на неделю приехал один мой… старый знакомый. Ещё со времён, когда я училась. До мужа, до всего этого. — Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула искорка, которую давно не видели. — И знаете, что я почувствовала, когда увидела его аватарку в соцсетях? Не ностальгию. Не «ой, как мило». А вот это самое… желание. Чистое, простое, как в восемнадцать. Как будто все эти годы, ребёнок, растяжки — просто сон. А наяву я всё та же девчонка, которая хочет его.

Все затихли. Джуди слушала, заворожённая. Это была не история о долге или сложностях. Это была история о вспышке. О том, что под всеми слоями материнства и быта тлеет живой огонь, который может разгореться от одной искры.

— И что ты будешь делать? — шёпотом спросила Лена, её глаза округлились от азарта.

— Он написал, — ещё тише призналась Аня. — Предложил встретиться. Выпить кофе. Вспомнить старое. — Она взглянула на задремывающую Майю у себя на коленях. — И я… я хочу пойти. Не как мама Майи. А как та самая Аня. На час. Всего на один час.

Она посмотрела на них — на Лену, Марту, Джуди — с внезапной, беззащитной мольбой.

— Девочки, я знаю, это глупо и эгоистично… Но вы не могли бы посидеть с ней, пока она спит? Она уже уснёт быстро. Я… я сбегу. На час. Он остановился в отеле на набережной, это в двух шагах.

В её просьбе не было разврата. Была отчаянная жажда снова почувствовать себя просто женщиной. Женщиной, которую хотят не за то, что она кормилица и хранительница очага, а просто так. За запах духов, за улыбку, за воспоминания.

Лена первой пришла в себя и схватила Аню за руку.

— Конечно, да что ты! Иди! Мы тут. Майя с нами как за каменной стеной. Только… — она сделала серьёзное лицо, — чтобы ты вернулась с той самой улыбкой, как на твоих старых фото. Договорились?

Марта кивнула.

— Всё осуществимо. Ребёнок спит, мы здесь. Время отсутствия — один час. Риски минимальны.

Аня облегчённо выдохнула, и её глаза наполнились благодарностью и тем самым давно забытым блеском. Она разбудила Майю, чтобы покормить, и та, сонная, быстро насытилась и обмякла у неё на руках. Аня бережно переложила её на разложенное в тени полотенце, под зонтик.

— Спи, солнышко, — прошептала она, целуя дочь в макушку. 

Потом встала, поправила платье, смахнула песок. Она выглядела вдруг моложе, легче. 

— Спасибо вам, правда. Я… я быстро.

— Не быстро, — строго сказала Лена, но подмигнула. — Наслаждайся. И не думай ни о чём.

Аня кивнула, бросила последний взгляд на спящую Майю и почти побежала по песку в сторону набережной, её фигура быстро растворялась в солнечном мареве.

И они остались втроём — Лена, Марта и Джуди — сторожить детский сон и хранить взрывоопасный секрет взрослой женщины, которая на час сбежала к своему прошлому, чтобы, возможно, найти в нём кусочек себя настоящей. Для Джуди это был ещё один урок, самый откровенный на сегодня: желание — оно живое, непредсказуемое и имеет право на существование. Даже если для него нужно ненадолго снять с себя все роли, кроме одной — просто желанной женщины.

Лена первая нарушила молчание, выдохнув:

— Ох, девчонки… Вот это поворот. Настоящий роман на пляже. Только в главной роли — не студентка, а мама-героиня. Обожаю.

— С точки зрения психологии, это здоровый способ восстановления личных границ и самоидентификации, — заметила Марта, но в её глазах тоже читался интерес. — Хотя и рискованный.

Джуди молча наблюдала за Майей. Девочка спала, раскинув ручки, её губы чуть шевелились. Она была так беззащитна и так бесконечно доверяла миру, что её мама могла ненадолго убежать. В этом был свой ужас и своя красота.

— Ну что, дежурные тёти, — сказала Лена, вставая и потягиваясь. — Пока наша подопечная спит, можем и сами размяться. Купаться по очереди, чтобы кто-то всегда был рядом. Кто первый?

Первой пошла Лена. Потом Марта сменила Лену, зайдя в воду с деловой невозмутимостью, но на её лице ожила улыбка, когда волна накрыла её с головой. Лена, вернувшись мокрая и сияющая, упала на полотенце рядом.

— Ох, хорошо-то как. Теперь твоя очередь, Джуди. Беги, пока я здесь, как скала.

Джуди кивнула и побежала к воде. Прохлада обняла её, смывая с кожи пот и остатки крема. Она нырнула, и на секунду мир стал синим и беззвучным. Она всплыла, откинула мокрые волосы и оглянулась на берег. Отсюда их покрывало казалось маленьким островком, а две фигуры под зонтиком — его хранительницами. Она чувствовала странную ответственность и гордость. Они охраняли не просто чей-то сон. Они охраняли тайну, возможность чужого счастья.

Она поплавала ещё немного, потом вышла, отряхиваясь, и вернулась к ним. Майя всё так же мирно спала.

Оставшееся время они провели, негромко болтая загорая, но теперь их внимание было приковано к двум точкам: к спящему ребёнку и к краю пляжа, откуда должна была вернуться Аня. В их тихой вахте было что-то объединяющее, почти взрослое. Они были не просто подружками — они были сообщницами.

Лена шепотом делилась фантазиями, как всё может пройти у Ани («Они будут пить просекко на балконе!»), Марта сухо оценивала временные рамки и момент возвращения, а Джуди просто слушала и чувствовала, как внутри неё растёт это новое понимание: взрослая жизнь — это не только платья и флирт. Это ещё и вот такие моменты — когда ты держишь чужой секрет и сторожишь чужой сон, чтобы у кого-то был шанс на час снова стать собой. Это было сложно, страшно и бесконечно интересно.

Примерно через час (Марта, конечно, засекла время) со стороны набережной показалась Аня. Она шла не бегом, а медленно, будто плыла, её шаги были мягкими, расслабленными. Когда она подошла ближе, разница была разительной. Если уходя, она была собранной и немного напряжённой, то сейчас она вся струилась. Её волосы были чуть растрёпаны, не от ветра, а будто от чьих-то пальцев. Губы казались более пухлыми, припухшими от поцелуев, а на шее, у самого края декольте платья, красовалось маленькое, свежее розовое пятнышко — «засос», который она, видимо, не заметила или не успела скрыть.

Но главное — её глаза. Они сияли. Не просто блестели, а излучали тёплый, глубокий свет, будто из неё выкачали всю накопленную усталость и тревогу и залили вместо них жидкое золото. Она улыбалась, и улыбка эта была ленивой, сытой, абсолютно счастливой.

— Всё в порядке? — первым делом спросила она шёпотом, опускаясь на песок рядом со спящей Майей и не сводя с неё глаз, полных нежности.

— Всё идеально, — прошептала Лена, сияя в ответ. — Ни разу не проснулась. А с тобой-то… я вижу, всё более чем идеально.

Аня встретилась с ней взглядом, и её улыбка стала немного виноватой, но такой счастливой, что вина тут же растворилась.

— Да, — просто сказала она, и в этом слове было всё. 

Она посмотрела на них, и её взгляд стал особенно тёплым, благодарным. 

— Спасибо вам. Вы даже не представляете… Вы… вы дали мне глоток воздуха. Настоящего. Я чувствую себя… заново рождённой.

Она потянулась, и движение было плавным, кошачьим. Платье слегка сползло с плеча, обнажив ещё одно красное пятнышко на ключице.

— И знаете, самое смешное, — продолжала она, понизив голос до заговорщицкого шёпота, хотя вокруг никого не было, — когда я выходила из отеля, я думала: «Боже, вы же понимаете, что я не могла со своей мамой оставить Маю? Что бы я ей сказала? «Мама, я отлучаюсь на часок, у меня тут свидание с бывшим любовником в номере отеля?» — Она рассмеялась тихим, счастливым смехом. — А с вами… с вами я даже не задумалась. Потому что вы — не будете меня судить. Вы — поймёте.

Эти слова «вы поймёте» легли на них тёплым, доверительным грузом. Они и вправду поняли. Не деталями, а самой сутью — потребностью в этом побеге, в этом часе чистой, ни к чему не обязывающей страсти.

— Ну и? — не удержалась Лена, её глаза горели любопытством. — Он… какой?

Аня закрыла глаза на секунду, будто снова переживая момент.

— Он… такой же. Точнее, нет, другой. Взрослее. Увереннее. Но поцелуи… точно такие же. И запах. — Она открыла глаза и посмотрела прямо на них, уже без стеснения. — Это было… нежно. И в то же время… очень по-взрослому. Без лишних слов. Как будто мы за час прожили целую маленькую жизнь. Ту, которую не дожили тогда.

Она замолчала, поглаживая спинку дочери, и в этом жесте была вся её сложность: женщина, только что вышедшая из объятий любовника, и мать, чья рука автоматически ищет контакт с ребёнком.

— И знаете что? — добавила она уже совсем тихо. — Я ни о чём не жалею. Ни секунды. Спасибо, что вы есть.

Они сидели вчетвером (пятой, считая спящую Майю) под шум прибоя, и в этом молчаливом согласии, в этой разделённой тайне, была какая-то новая, очень взрослая близость. Джуди смотрела на сияющую Аню и думала, что быть женщиной — это, оказывается, ещё и вот так: уметь хранить секреты, давать друг другу глотки воздуха и не судить, когда кто-то на час сбегает, чтобы вспомнить, каково это — быть просто собой. Желанной. Счастливой. Живой.

Лена все не могла удержаться. Её глаза горели не праздным любопытством, а глубинным, почти алхимическим интересом к тому, как преображается женщина, вкусившая настоящего, запретного удовольствия.

— Ну, Ань… — она придвинулась так близко, что их плечи соприкоснулись. — Не томи. Как оно было? По-настоящему.

Аня закусила губу, огляделась — Майя спала, вокруг ни души, только шум моря, который мог поглотить любое признание. И она сдалась. Не потому что её вынудили, а потому что ей самой нужно было это выговорить, закрепить в словах, чтобы не улетучилось.

— Он… — начала она, и голос её стал низким, грудным. — Когда я вошла в номер, он уже снял пиджак. И просто… обнял. Сначала даже не целовал. Просто прижал к себе так сильно, что я почувствовала всё: и его мышцы спины под рубашкой, и его… его возбуждение. Оно было таким… твёрдым, таким горячим даже через ткани. Как будто всё это время… ждало.

Она замолчала, проводя пальцем по собственному запястью, будто ощупывая ту самую память.

— Потом он начал раздевать. Не торопясь. Так… как будто разминировал бомбу. А когда платье упало, он просто смотрел. Молча. И его взгляд… он меня не раздевал. Он меня покрывал. С головы до ног. И я не стеснялась. Ни растяжек, ни того, что грудь немного другая… Ничего.

— А потом? — выдохнула Лена, заворожённая.

— Потом он положил меня на кровать. И начал целовать. Всё. Не только губы. Плечи, живот, эти самые растяжки… он целовал их, будто читал карту. А потом… его рот оказался там. — Аня на мгновение закрыла глаза. — Он ел меня так… так внимательно, так жадно. Будто это был не секс, а причастие. Я кончила почти сразу. Беззвучно, потому что в горле перехватило. Просто волна, которая смыла всё — и усталость, и чувство вины, и мысли. Я стала просто… плотью, которая чувствует.

Джуди слушала, не дыша. Она никогда не слышала ничего подобного. Это был не похабный анекдот, не туманные намёки. Это была поэма о плоти, произнесённая шёпотом.

— И его член… — продолжила Аня, и её голос стал ещё тише, но отчётливее. — Я видела его, когда он встал, чтобы снять свои штаны. Он был… не огромным. Но идеальным. Толстым, ровным, с такой напряжённой, тёмно-розовой головкой, которая блестела уже от его сока и моей влаги. Он взял его в руку, подошёл и просто… приложил ко мне. Тёплый, тяжёлый, пульсирующий. И стал вводить. Очень медленно. Сантиметр за сантиметром. Я чувствовала, как моё тело, которое уже давно… пустовало, растягивается, принимает его. Было немного больно, но эта боль была сладкой. Как память. А потом… когда он вошёл полностью и замер, вжавшись в самую глубину… это было как возвращение домой. В тот самый дом, про который ты забыл, но который узнаёшь с первого взгляда.

Она говорила, и на её щеках горел румянец, а глаза были влажными не от слёз, а от переполнявших её чувств.

— Он двигался не быстро. Медленно, глубоко, вымеряя каждый толчок. Я обхватила его ногами, впилась ногтями в спину и просто… отдавалась. Чувствовала, как он заполняет меня, как что-то щёлкает внутри с каждым его движением. Я кончила ещё раз. А потом ещё. Со стоном, уже не беззвучным. А он… он всё тянул. Смотрел мне в глаза и тянул. Пока, наконец, не дрогнул, не вскрикнул моё имя — не «Аня», а то старое, уменьшительное, которым звал меня десять лет назад — и не влил в меня всё это тепло, эту… жизнь. Это было не как с мужем. Это было как… воскрешение…

Она замолчала, тяжело дыша, будто снова пережила всё это. На её шее пятно-«засос» казалось сейчас не меткой пошлой интрижки, а клеймом пережитого блаженства, печатью на только что рассказанной исповеди.

Она обвела взглядом их потрясённые лица — Лену, которая ловила каждое слово, Марту, чьё обычно бесстрастное лицо выражало глубочайшее внимание, Джуди, в чьих глазах смешались шок, непонимание и смутное, щемящее любопытство.

— Вот так, — просто сказала Аня, и в её голосе снова зазвучала усталость, но уже благодатная, очищенная. — Теперь вы знаете всё. И, надеюсь, поймёте, почему я сейчас сияю, как дура. Я прожила за час то, чего мне не хватало годами. И теперь… теперь я могу спокойно вернуться к своим пелёнкам и кашам. Потому что знаю, что та женщина — она ещё жива. Она просто ждала своего часа.

И она откинулась на песок, зажмурившись на солнце, с блаженной, умиротворённой улыбкой на губах. Её рассказ повис в воздухе между ними — тяжёлый, влажный, пахнущий морем, чужими духами и секретом, который теперь навсегда связал их вчетвером. Для Джуди это была не просто порнографическая история. Это была карта неизведанной территории под названием «секс», нарисованная со всеми подробностями — не только физиологическими, но и эмоциональными, тактильными, почти духовными. И эта карта одновременно и пугала, и манила невероятно.

Аня глубоко вздохнула, как будто её рассказ вычерпал из неё весь воздух. Она провела рукой по лицу, по шее, где горело то самое пятно.

— Мне нужно… в море, — тихо сказала она. — Смыть… остатки.

Она встала, её движения были всё ещё той самой, ленивой грацией. Она развязала пояс, и сарафан мягко соскользнул с неё, упав на песок. Она осталась в своем голубом купальнике. И они видели. Видели её тело, которое только что так подробно и страстно описывалось — округлые бёдра, чуть мягкий живот с бледными линиями растяжек, грудь, полную молока, кожу, на которой, возможно, ещё оставались следы чужих губ и пальцев. Это было тело, носитель пережитого наслаждения. С этим знанием смотреть на него было почти невыносимо интимно.

Аня не побежала, а пошла к воде — медленно, погружаясь в неё, как в очищающую стихию. Она зашла по пояс, окунулась с головой, потом поплыла, делая широкие, размашистые гребки, будто физически отплывая от того часа в номере отеля, смывая с кожи запах чужого постельного белья и пота.

Девушки молчали. Даже Лена не нашла слов. Они просто смотрели, как фигура Ани то появляется, то исчезает в синеве. Рассказ Ани повис в воздухе плотным, почти осязаемым облаком. Джуди чувствовала жар в щеках и странную пустоту внизу живота. Она украдкой посмотрела на Марту — та сидела, обхватив колени, и смотрела на море с тем же глубоким, аналитическим вниманием, с каким слушала рассказ. Лена же просто лежала на спине, уставившись в небо, будто переваривая услышанное.

Когда Аня вернулась, с неё струилась вода, делая голубой купальник темнее, а кожу — сияющей и свежей. Она вытерла лицо полотенцем, и её взгляд стал яснее, спокойнее, будто море действительно всё смыло, оставив только лёгкую, чистую усталость.

— Я быстро, — повторила она, как будто оправдываясь, но уже без прежнего смущения.

И в этот момент, будто почувствовав возвращение матери, зашевелилась Майя. Она потянулась, протёрла кулачками глаза и, увидев Аню, тут же просияла.

— Ма-ма! — позвала она.

Аня наклонилась, подхватила дочь, прижала к своей мокрой, прохладной грудью.

— Я здесь, солнышко, я здесь. — Она закутала Майю в полотенце, и в этом жесте была вся её обыденная, материнская нежность, будто и не было того безумного часа побега. Но в её глазах, когда она подняла их на подруг, оставалась глубокая, безмолвная благодарность.

Они все понимали без слов. Эксперимент закончился. Аня вернулась в свою роль. Но что-то изменилось навсегда. Не в ней одной, а во всех них. Границы доверия сдвинулись. И теперь им предстояло провести остаток дня под этим новым, общим знанием, которое висело между ними, как солёный морской воздух после шторма — свежий, резкий и очищающий.

Они провели вместе ещё немного. Аня, казалось, теперь с наслаждением погрузилась в материнство, с нежностью играя с Майей в песке, кормя её фруктами. Но в её спокойствии чувствовалась новая, глубокая умиротворённость. Она насытилась — и солнцем, и морем, и тем, другим… Когда тени начали удлиняться, Аня собрала вещи.

— Нам пора, девочки. Бабушка ждёт. И ужин… — она улыбнулась, и в улыбке не было горечи, а только принятие рутины. — Спасибо вам. За всё.

Она обняла каждую — крепко, по-дружески. Джуди, обнимая её, почувствовала под ладонями ткань купальника и тёплую, живую кожу под ней. Это было тело, которое она теперь знала — не глазами, а через историю, рассказанную шёпотом.

Аня ушла, держа за руку уставшую, но довольную Майю. Они смотрели им вслед, пока те не скрылись за поворотом.

И тогда на их покрывале наступила тишина — не неловкая, а глубокая, размышляющая. Первой заговорила Лена, лёжа на спине и глядя в розовеющее небо.

— Ну что, Джуди… Теперь ты знаешь, что у нас в головах. И… ниже. Самые сокровенные тайны. — Она повернула голову к ней. — Не только про то, какое бельё носить и как губы красить.

Марта поддержала, сидя, скрестив ноги, и вытирая очки.

— Да. Ты получила доступ к качественно иному уровню информации. До этого твоя игра была, скажем так, визуально-поведенческой симуляцией. Теперь у неё появилось эмоциональное и физиологическое наполнение.

Джуди слушала, обхватив свои колени. Она чувствовала себя странно — будто ей вручили ключ от комнаты, в которую самой ей войти было ещё рано, но теперь она знала, что там внутри.

— Я… я даже не знала, что так бывает, — тихо призналась она. — Что так… можно чувствовать. И говорить об этом.

— Теперь знаешь, — сказала Лена. — И это важно. Потому что ты играешь не абстрактную «девчонку». Ты играешь нас. Нас – восемнадцатилетних. А в восемнадцать… — она закатила глаза, — в голове сплошной винегрет из страха, любопытства, дикого желания и полного непонимания, что со всем этим делать. Плюс вечная тревога: «А вдруг я делаю что-то не так? А вдруг я ненормальная?». История Ани — она как раз про то, что «нормально» всё. И про желание, и про то, как оно может взорваться в самый неожиданный момент.

— Твоя задача как «актрисы», — вступила Марта, — теперь не просто изображать лёгкость и кокетство. А помнить, что под этой лёгкостью может бушевать целая вселенная противоречивых чувств. Страх и жажда. Неуверенность и наглость. Желание быть замеченной и ужас быть разоблачённой. С сегодняшнего дня ты это увидела вживую. У Ани это вырвалось наружу. У большинства — кипит внутри.

Джуди кивнула. Она думала о том горячем, подробном рассказе. О том, как Аня описывала каждое ощущение. Это не было похабщиной. Это было… правдой. Самой нагой, обнажённой правдой о женской плоти и страсти. И эта правда делала всё остальное — и платья, и косметику, и кокетливые взгляды — лишь верхним, декоративным слоем.

— Я поняла, — сказала она наконец. И это была не просто фраза. Она и вправду что-то поняла. Её игра перестала быть просто забавным переодеванием. Она стала исследованием. Исследованием той сложной, пугающей и прекрасной территории, которая называлась «быть молодой женщиной». И теперь у неё была не только инструкция по внешнему виду, но и… карта внутреннего ландшафта. Пусть даже составленная со слов другой.

— Отлично, — улыбнулась Лена, вставая и отряхиваясь от песка. — Тогда на сегодня урок окончен.  Идём? После такого информационного перегруза нужно мороженое. С тройной порцией топпинга.

Они собрали вещи. Уходя с пляжа, Джуди сегодня чувствовала себя иначе. Она была не просто девушкой в красивой тунике и юбке. Она была хранительницей. Хранительницей тайны Ани. Её походка была всё такой же лёгкой, но внутри теперь была тяжесть — не грустная, а серьёзная, ценная. Как будто она за один день выросла на несколько лет. 

Мороженое они ели, медленно прогуливаясь по вечерней набережной. Воздух начинал остывать, но был всё ещё тёплым, пахнущим морем, жареным миндалём и далёкой музыкой из баров.

— Знаешь, — говорила Лена, размахивая своим вафельным рожком, — сегодня такой день… многослойный. Как хороший десерт. Сначала — визуальный (туника-юбка), потом — тактильный (крем), потом — эротически-исповедальный (Анина история). Не хватает только… финального штриха. Вишенки на торте.

— Какого? — спросила Джуди, слизывая каплю шоколада с пальца.

— Не знаю. Но он должен быть… волшебным.

Именно в этот момент они проходили мимо небольшого, но стильного бутика косметики. Витрина была выдержана в скандинавских тонах: светлое дерево, белый мрамор, на котором, как драгоценности, были разложены помады и палитры теней. Из приоткрытой двери тянуло прохладой и сложным, цветочным ароматом.

Лена замерла, как охотничья собака, почуявшая дичь.

— Опа, — сказала она. — А что, если…?

Она уже толкала Джуди в сторону двери. 

— Давай заглянем, просто посмотреть!

Внутри было тихо и прохладно. У одного из зеркал, подчёркивающего её безупречный макияж, сидела девушка-визажист и что-то поправляла у клиентки. Она обернулась на звонок колокольчика и кивнула им с профессионально-приветливой улыбкой.

Лена, не теряя времени, начала бродить между стеллажами, но её взгляд постоянно возвращался к визажистке и к тому волшебству, которое та творила кисточками.

— Смотри, — прошептала она Джуди. — Видишь, как она работает? Это же искусство. Не то, что мы пальцем тушь размазываем.

Джуди смотрела, заворожённая. Она видела, как лёгкие движения кисти меняли лицо женщины, делая его то ли ярче, то ли загадочнее. Мама красила её «как взрослую» — безупречно, но предсказуемо. Лена и Марта — «как себя», весело и с экспериментами. Джуди научилась повторять их приёмы. Но то, что делала эта девушка, было на другом уровне. Она не накладывала знакомые схемы. Она словно считывала лицо, как карту, и затем, кистью и цветом, перерисовывала саму карту, меняя не черты, а их восприятие. Ей вдруг дико захотелось, чтобы кто-то так же, с этим холодным, почти магическим знанием, взглянул на неё — и показал ту версию её лица, о существовании которой она даже не подозревала.

Когда клиентка визажистки ушла, сияющая, Лена сделала шаг вперёд.

— Девушка, а можно… то есть, не продать что-то, а… сделать? — она легонько толкнула Джуди вперёд. — Ей. Сделать ей… ну, не вечерний, а такой… дневной, но волшебный. Чтобы подчеркнуть всё хорошее и добавить немножко тайны.

Визажистка, представившаяся Алисой, внимательно посмотрела на Джуди.

— У вас очень интересные данные, — сказала она. — И кожа прекрасная. Давайте попробуем. Садитесь, пожалуйста.

Сначала она надела на Джуди широкий белый тканевый ободок, собрав им все волосы от лица и полностью открыв для работы чистый овал. И вот Джуди уже сидела в том самом кресле, чувствуя, как холодная кожаная обивка касается её обнажённых плеч. 

Весь остальной мир — и Лена с Мартой, затаив дыхание в углу, и вечерняя набережная за стеклом — отступил. Осталось только её отражение в зеркале и ловкие, уверенные руки Алисы, которые начали преображать её, слой за слоем, штрих за штрихом, превращая в ту самую «вишенку на торте» сегодняшнего незабываемого дня.

Алиса работала молча, сосредоточенно. Она начала не с тона, как ожидала Джуди, а с бровей. Не выщипывая, а лишь расчесав их и слегка заполнив прозрачным гелем, чтобы задать чёткую, но естественную дугу.

— У вас красивые брови, — заметила она. — Не нужно их скрывать. Они задают характер.

Потом она взяла кремовый корректор и консилер. Но вместо того чтобы маскировать, она нанесла их точечно, именно на те места, где игра света создавала бы объём: под глазами, в центре лба, на подбородке, на спинке носа. Кожа стала не просто ровной — она стала светящейся изнутри.

— Тон должен быть не маской, а продолжением кожи, — пояснила Алиса, растушёвывая всё безымянным пальцем. — Ваша кожа хороша сама по себе. Нужно только её «разбудить».

Дальше было самое неожиданное. Вместо привычных розовых или персиковых румян Алиса взяла кремовый продукт холодного, почти лилового оттенка. Она нанесла его не на яблочки щёк, а выше, прямо под скулы, и растянула по направлению к вискам.

— Это добавит графичности, — сказала она. — Сделает лицо более sculptured. Но не резко, а мягко.

Джуди в зеркале уже наблюдала за рождением незнакомки. Её лицо приобретало чёткость, почти скульптурность, но без капли жесткости.

Потом — глаза. Алиса не стала использовать чёрную подводку и яркие тени. Она взяла небольшую палетку с оттенками коричневого, серого и бежевого. Кистью из смеси двух матовых тёмно-коричневых оттенков она очертила всю глазную впадину, сверху и снизу, создав лёгкую, дымчатую дымку. Это не было «смоки-айс» в привычном понимании. Это было как будто её глаза, и без того тёмные, углубились, утонули в собственной тени, стали ещё более проникновенными и загадочными. Затем она чистый палец окунула в мерцающий, почти невесомый жемчужный оттенок и приложила его к центру подвижного века. Глаза мгновенно «открылись», заиграли внутренним светом.

Ресницы Алиса прокрасила аккуратно, слой за слоем, разделяя каждую. Не паутинкой, а просто делая их гуще и темнее, естественным продолжением той самой дымки.

Губы… Тут Алиса тоже пошла против ожиданий. Она не взяла розовую или красную помаду. Она смешала на тыльной стороне ладони немного того же кремового хайлайтера с каплей прозрачного бальзама и нанесла эту смесь на губы Джуди кисточкой. Губы стали выглядеть влажными, слегка припухшими, естественно-розовыми, будто она только что их прикусила или её поцеловали.

Затем она взяла пуховку и слегка припудрила только Т-зону, чтобы зафиксировать сияние.

И наконец, последний штрих — она снова взяла тот же жемчужный хайлайтер и легчайше, почти призрачно, провела по верхним точкам скул, по центру подбородка, по изгибу Cupid’s bow над губой и на внутренних уголках глаз.

— Готово, — сказала она, отступая на шаг.

Джуди посмотрела в зеркало и забыла, как дышать.

В отражении смотрела на неё красавица с обложки глянца. Смотрела женщина. Её лицо было безупречным холстом, на котором игра света и тени создавала невероятную глубину. 

— Боже, — выдохнула Лена, и в её голосе был благоговейный ужас. — Это же… она теперь выглядит как та самая девушка из фильма, у которой есть страшная тайна. И все в неё влюблены, но никто не может ее понять.

Марта молчала дольше обычного, разглядывая её.

— Феноменально, — наконец произнесла она. — Алиса построила тебе новое лицо. И оно идеально.

Джуди не могла отвести взгляд. Она видела себя, но себя, какой она, возможно, могла бы стать через несколько лет. Или какой она была внутри уже сейчас, после всего, что услышала и почувствовала. Она была пугающе красивой. И это была её красота.

Она медленно повернула голову, и свет скользнул по скуле, подчеркнув работу Алисы. Она улыбнулась своему отражению — лишь уголками губ. И от этого оно стало ещё загадочнее.

— Спасибо, — тихо сказала она Алисе. — Это… неожиданно... Это лучше, чем то, чего я ожидала.

Когда Алиса закончила, и они ещё несколько минут восхищались результатом, Лена, не отрывая взгляда от Джуди, потянулась к ближайшему стеллажу.

— Знаешь, этот макияж не только для того, чтоб один раз полюбоваться. Его нужно закрепить, — заявила она с видом стратега. — Чтобы ты могла повторить нечто подобное сама. Ну, или хотя бы отдалённо напомнить... Алиса, скажите, что самое главное из того, что вы использовали?

Визажистка улыбнулась, поняв игру.

— Ключевое — это кремовая текстура и холодные оттенки для контуринга. И, конечно, вот этот хайлайтер, — она указала на небольшой компактный стик с жемчужным сиянием. — Он даёт то самое внутреннее свечение, а не блёстки.

— Берём, — решительно сказала Лена, уже хватая стик. — И… вот эту палетку теней. Там как раз нужные оттенки. И кисть для растушёвки.

Они вышли из бутика, и у Джуди в руках был маленький, но весомый пакетик с её первыми профессиональными инструментами красоты. Они казались ей волшебными палочками, ключами от только что открытой двери.

Когда они уже шли по улице, сумерки окончательно победили день. Лена внезапно хлопнула себя по лбу.

— Эврика! Мы же дуры! — воскликнула она, хватая Джуди за рукав. — Марта снимала тебя весь день при солнце, при закате… но нет ни одного кадра при нормальном, человеческом свете! Как в жизни! А этот макияж… он же при разном свете должен смотреться по-разному. Нам нужен контрольный кадр! Для архива!

Марта, уже доставая телефон, кивнула с редким для неё энтузиазмом.

— Абсолютно верно. Освещение — ключевой фактор. Все предыдущие снимки сделаны в условиях меняющейся естественной или уличной подсветки. Нужен эталонный портрет при нормальном свете.

— То есть, нам нужно зайти к тебе, — заключила Лена, — На пять минут. Снять тебя при верхнем свете. 

— Ладно, — сдалась Джуди.

Они подошли к дому Джуди. Джуди открыла дверь.

— Мамочка, это я! И… мы с Леной и Мартой… на секундочку, — предупредила она, ещё находясь в прихожей.

Кэтрин вышла из кухни. Увидев дочь в новом образе при свете прихожей лампы, она снова замерла, но на этот раз её взгляд был более оценивающим, детальным. Она видела не «сияющее видение», а технически безупречную работу. И это впечатляло не меньше.

— Ой, девочки, здравствуйте, — сказала она, отступая, чтобы дать им место. — Что-то случилось?

— Контрольный снимок! — весело доложила Лена, уже проталкивая Джуди в центр маленькой прихожей. — Простите за вторжение. Сейчас Марта сделает один кадр, и мы испаримся.

Марта уже оценивала освещение. Она попросила Джуди встать чуть боком к основному свету, чтобы он мягко скользнул по скуле.

— Смотри прямо в объектив. Не улыбайся. Дыши ровно, — скомандовала она своим бесстрастным тоном фотохудожника.

Щелчок прозвучал громко в тишине квартиры. Марта сразу же изучила снимок на экране, её лицо озарилось редким удовлетворением.

— Идеально. Эталон зафиксирован. — Она показала экран сначала Лене, а потом, после секундной паузы, Кэтрин.

После ухода девочек Кэтрин вздохнула обернулась к Джуди.

— Пойдём на кухню, чайку попьём, — сказала она мягко. — Я как раз твои пирожные купила. Надо же как-то завершить такой… яркий день.

На кухне пахло заваренным травяным чаем и сладкой пудрой. Они сели. Кэтрин налила чай, отодвинула тарелку с эклерами.

— Ну, моя красавица, — начала она. — Рассказывай, как жила сегодня без меня.

Джуди сделала глоток чая, собираясь с мыслями. Весь день, со всеми его слоями, был внутри, как слоёный пирог. Но маме она подаст только верхний, самый красивый и воздушный слой.

— Всё было здорово, — начала она, улыбаясь. — Пришла туника, села идеально, ты видишь, – она чуть отодвинулась, показывая свой топ. – На пляже Лена и Марта ахнули. Потом пришла Аня с Майей. Мы с Майей возились в песке, она такая смешная…

Джуди с улыбкой рассказывала о том, как девочка таскала ракушки, как они бегали от волн. А с Аней просто болтали. О жизни, о всяком. Она умолчала о кремовом ритуале и об откровенном побеге Ани. Эти истории принадлежали другому кругу доверия.

— Потом мы пошли гулять, съели мороженое и… просто зашли в бутик косметики. А там как раз визажист была свободна. Лена уговорила меня попробовать. И вот… — Джуди сделала широкий жест рукой, указывая на своё лицо. — Это она сделала. Говорит, у меня хорошие данные.

Кэтрин смотрела на дочь, и Джуди чувствовала этот взгляд — не оценивающий, а принимающий.

— Ты знаешь, что мне нравится больше всего? — наконец сказала Кэтрин. — Не то, как ты выглядишь (хотя выглядишь потрясающе). А то, что я вижу в тебе уверенность. Как будто ты все глубже входишь в эту свою игру.

Джуди кивнула, не в силах подобрать слов. Мама видела самую суть.

— И это хорошо, — просто заключила Кэтрин. — Теперь пойдем, я помогу тебе снять макияж. С профессиональным макияжем нельзя просто так лечь спать.

Они пошли к трюмо. Кэтрин достала свой мицеллярный лосьон и мягкие диски.— Закрой глаза, — сказала она, и её голос приобрёл деловой, бережный тон. Она начала с глаз, аккуратно придерживая кожу, чтобы не растягивать. — Это нужно делать нежно, но тщательно. Чтобы ни одной частички не осталось. И кожа дышала. Вообще-то ты уже должна и сама все это делать. – улыбнулась Кэтрин.

Джуди сидела с закрытыми глазами, чувствуя, как прохладная жидкость и тёплые, уверенные пальцы матери стирают с её лица следы волшебного дня. Слой за слоем исчезала загадочность, проступало её собственное, знакомое лицо, настоящее. 

Потом Кэтрин нанесла на её лицо свой увлажняющий крем с лёгким запахом ромашки. Её пальцы делали те же массажные движения, что и у визажистки, но с совсем другой, родной энергетикой.

— Это не только для красоты, но и для здоровья кожи, — пояснила она, втирая крем. — Чтобы она помнила, что о ней заботятся.

Когда всё было смыто и нанесён крем, Кэтрин обняла Джуди за плечи и подвела к большому зеркалу в гостиной.

— Ну вот. Снова моя девочка. Та же самая. И совсем другая.

Она достала маленькую коробочку. Там был изящный браслет. Другой, не такой, как она подарила в первый раз. Он был с изящными светлыми круглыми камешками и бисеринками, между ними.

— А это… чтобы ты не забывала… ту, что сегодня была сияющей красавицей. И ту, что сейчас стоит тут, умытая и родная. Это связь. Между разными “тебя”. Тонкая, как эта ниточка. Но прочная. Носи. 

Джуди надела браслет. 

— Спасибо, мамочка, — сказала она, и в этот раз слова вышли не совсем игровыми, будто искренними.

— Спи спокойно, моя разная девочка, — улыбнулась Кэтрин и выключила свет в спальне, оставляя Джуди в темноте, где лишь слабо поблёскивали ее браслеты. тот, с ракушкой и этот, с круглыми камешками.