ДНЕВНИК ЛЕНА (13)

День 13. 26 июня. Суббота

Джуди проснулась почти в той же позе, что и уснула. Её ладонь всё ещё покоилась на животе Марты, а сзади она ощущала горячее тело Лены, которая, похоже, уже не спала и Джуди чувствовала лёгкие движения её пальцев, которые гладили Джуди по плечу и руке.

— Доброе утро, девушка, — прошептала Лена прямо у уха, чтобы не потревожить тишину.

Джуди едва успела вдохнуть, как вдруг раздался голос Марты:

— Доброе утро. Я уже не сплю. Как же мне классно было! — она потянулась и улыбнулась. — Джуди такая мягкая… как подушечка.

Эти слова вызвали у Джуди улыбку.

Они втроём чуть приподнялись, уселись полусидя на подушках. Джуди осталась в центре, а Лена и Марта — по бокам. Подушки высоко держали их спины, а одеяло сползло, открыв плечи. Лена повернулась боком к Джуди, опершись на локоть. Тонкая ночнушка при этом отогнулась, и одна грудь полностью раскрылась — с ореолом и соском, даже не пытаясь спрятаться.

Лена заметила взгляд Джуди и спокойно, с едва заметной улыбкой сказала:

— Потрогай. Сначала мою, потом свою.

Джуди нерешительно протянула руку и положила ладонь на грудь Лены. Та прикрыла её сверху своей рукой, словно направляя.

— А теперь другой рукой — свою, — добавила она. — Сожми обе одновременно… Ну как? Похожи?

Джуди широко раскрыла глаза: 

— Да… — выдохнула она.

Марта с другой стороны наблюдала, и её взгляд стал внимательным, даже серьёзным. Потом она протянула руку и положила её прямо на грудь Джуди, чуть сжав.

— Ой… — тихо пискнула Джуди, но не отстранилась.

Марта прищурилась и, улыбнувшись, сказала: 

— У тебя и правда нормальная девичья грудь. Совсем как у нас.

Лена удовлетворённо кивнула, а затем встала, потянулась к тумбочке и достала уже знакомый крем. 

— Слушай, а давай-ка ты мне сегодня вотрёшь этот крем. Всё я да я… А сегодня — ты. А потом я тебе.

Она снова улеглась, распахнувшись так, что её грудь открылась полностью. Джуди села рядом, выдавила крем на ладони и растёрла его, согревая. Потом нерешительно опустила руки на грудь Лены и начала повторять то, что сама видела от неё.

— Не спеши, — мягко направляла Лена, — вот так, круговыми, да глубже… чтобы кожа чувствовала тепло.

Джуди старалась, прислушиваясь к каждому слову, и в какой-то момент поймала себя на том, что ей самой приятно это касание. Марта наблюдала с интересом, иногда вставляя короткие замечания.

Минут через двадцать Лена наконец поднялась и села, улыбнувшись: 

— Отлично. Теперь моя очередь. Снимай сорочку и ложись.

Джуди подчинилась. Тонкая ткань сорочки соскользнула, и она осталась только в пижамніх спальніх шортиках. Лена опустила ладони с кремом на её грудь и повела их уверенно и плавно.

— Вот так, видишь? Нужно подпитывать её движением. Запоминай, — говорила Лена, словно сама себе, но каждое её слово ложилось прямо в сознание Джуди.

А у самой Джуди от этих прикосновений внутри поднималось странное, новое тепло — смесь стеснения и удовольствия.

Марта смотрела, как Лена втирает крем в грудь Джуди, и хмыкнула:

— Видишь, Джу? Это и есть женская привычка.

Джуди моргнула, смущённо глядя на неё: 

— Какая привычка?

— Знаешь, Джу, у каждой девушки есть свои маленькие привычки. Без них себя будто и не чувствуешь.

— Какие? — заинтересованно спросила Джуди.

Марта первая откликнулась: 

— Ну вот я, например, всегда перед сном мажу губы бальзамом. Даже если устала и падаю с ног. А утром первым делом проверяю ресницы в зеркале.

Лена кивнула: 

— А я не могу лечь спать, пока не поправлю бельё так, чтобы оно сидело идеально. И обязательно расчёсываю волосы. Ещё у меня привычка... всегда смотреть на грудь в зеркале. Проверяю, как она выглядит в лифчике.

Марта хихикнула и добавила чуть тише: 

— А я иногда глажу живот или бёдра, просто чтобы почувствовать своё тело.

Обе посмотрели на Джуди. Она покраснела, но не отводила взгляд. В голове роились мысли: «А какие у меня могут быть привычки? Может, поправлять волосы, красить губы, надевать красивые трусики?..» 

– А еще, женской привычкой может быть желание носить красивое и приятное белье… – сказала, снова вставая Лена. – Я хочу, чтоб ты сегодня попробовала что-то другое. 

Она достала из комода другой лифчик и трусики. Сегодня они были не такие простые, как вчера. Сегодня это были кружевные вещи лавандового цвета с вышивкой такими же нитками, как и сама ткань. Очень мягкие. Лифчик просто обнял грудь Джуди, а трусики прижались к талии и к паху, все там спрятав… Лена внимательно смотрела, как Джуди сама одевает это белье. Они с Мартой переглянулись - девушка уже научилась!... 

– И вот это… 

Лена развернула пеньюар, такого же цвета, как белье. И с такой же отделкой. Джуди впервые надела такую нежную вещь. Марта помогла подвязать поясок. 

Лена еще раз осмотрела Джуди. 

– Всё, можно спускаться на завтрак. – сказала она с явным удовольствием от увиденного и пропустила Джуди вперед.

Они зашли на кухню. Ольга уже все приготовила и собиралась расставлять чашки. Тут она увидела Джуди. В этом пеньюаре!... Под ним четко просматривалось и лифчик, держащий форму груди, и трусики, которые делали эту талию еще уже. Это же подчеркивал и легкий пояс… 

– Вау!... Джуди… – выдохнула Ольга. – Это же уже даже не девочка… Женщина…

Потом будто опомнилась и уже громче сказала: 

– Девушки, наконец-то вы спустились с вашего Олимпа ко мне на завтрак.

Все хором рассмеялись…

Ольга ставила тарелки на стол, её движения были привычными, автоматическими, но взгляд то и дело цеплялся за Джуди, сидевшую между Леной и Мартой в тонком лавандовом пеньюаре, под которым она узнавала то белье Лены, которое она очень любила. Лена теперь отдала его Джуди?... Она смотрела на нее не как на чужого ребёнка — она смотрела как женщина на другую женщину, в которой внезапно открывается что-то настоящее, органичное.

Ничего угловатого не осталось, — отмечала она про себя. Плечи округлились, линия талии плавная, бёдра мягко очерчены. Не «идеальная» фигура с картинки, а такая, какая бывает у девушек в её возрасте, в 18 лет: ещё не полностью сформированная, но уже уверенно женская. Грудь маленькая, но уже не плоская — она есть, и это видно даже под тонкой тканью. И самое главное — она не прячет её. Не сутулится. Сидит прямо, словно говорит телу: «Да, я такая, и это нормально».

Джуди смеялась чему-то, сказанному Леной, и в этом смехе, в наклоне головы, в том, как она поправляла ладонью прядь волос, было что-то настолько органично женское, что Ольга на секунду застыла с блюдом в руках.

Она же… совсем другая, — пронеслось в голове. Не та, что приехала месяц назад. Не та, что стеснительно носила первое платье. Сейчас она… сидит как своя. Как будто всегда завтракала с нами в пеньюаре и белье, с косичками, с этим лёгким намёком на грудь под тонкой тканью.

Ольга поставила блюдо, села, но её внимание не отпускало. Она ловила себя на том, что смотрит на Джуди дольше, чем нужно. На плавную линию плеча, на мягкий изгиб ключицы, на то, как ткань пеньюара чуть тянется на груди, когда та тянется за хлебом.

И тут её охватило странное, почти щемящее чувство — не материнское, не сестринское. Что-то более острое, более личное. Желание — не прикоснуться, а… приблизиться. Усилить. Подчеркнуть.

Если бы я сейчас подошла и поправила ей воротник… — мелькнуло, и Ольга чуть не вздрогнула от собственной мысли. — Провела бы пальцем по этой линии, поправила прядь за ухо… сказала бы: «У тебя волосы стали мягче»…

Она отпила кофе, стараясь заглушить этот внезапный, почти запретный импульс. Но он не уходил. Он превращался в тихую, настойчивую волну внутри.

Мне хочется, чтобы она была ещё… женственнее, — призналась себе Ольга с лёгким внутренним shudder. Хочется выбрать для неё платье потоньше, пояс потуже, духи послаще. Хочется увидеть, как она покраснеет, когда кто-то сделает ей комплимент. Хочется, чтобы она осознала свою силу — ту, что сейчас лишь угадывается в изгибе её спины, в повороте головы, в этом новом, уверенном взгляде. Это же просто девочка, — пыталась она себя урезонить. Моя дочь её втянула в игру, я помогаю… Но это было не просто «помощь». Это было участие. Глубокое, личное, почти творческое. Она, Ольга, вдруг ощутила себя не сторонним наблюдателем, а соавтором этого превращения. Внутри вибрировало то странное, тёплое, немного тревожное чувство. Чувство, которое говорило: Ты видишь в ней то, что могло бы быть. И хочешь, чтобы это стало явью. Хочешь быть рядом, когда это случится. Хочешь… чтобы это случилось благодаря тебе. И это было одновременно пугающе и сладко.

Ольга сделала вид, что занята чашками, и только сказала:

— Ну что, красавицы мои, у вас сегодня снова куча всего интересного?

В воздухе ещё витали запахи кофе и тостов. Лена потянулась, обводя взглядом стол, и её взгляд упал на небольшую вазочку с полевыми цветами, которую Ольга поставила с утра в центре. Цветы были простыми — ромашки, васильки, несколько колосков. Но в утреннем свете они выглядели нежно. Лена вдруг улыбнулась хитрой, почти озорной улыбкой. Она медленно протянула руку, взяла вазочку, поставила перед собой и, сделав преувеличенно-томное выражение лица, чуть склонила голову.

— Ах, мсье, — сказала она, глядя на воображаемого кавалера через плечо, — неужели этот очаровательный букет — для меня?..

Она произнесла это с такой игривой, чуть картинной аффектацией, что это сразу задало тон. Это была не случайная фраза — это было продолжение той лёгкости, того летнего настроения, которое уже витало за столом. И самое главное — был объект, на который можно было обыграть: букет.

Марта тут же подхватила, притворившись ревнивой подругой:

— О, мадам, но этот букет, кажется, предназначался мне! — она тоже потянулась к вазочке с преувеличенной грацией.

Джуди смотрела на них, и её лицо сначала отражало тот самый игривый настрой. Игра, в которую можно включиться просто так, без правил, просто потому что утро красивое, а настроение — лёгкое. Она улыбнулась, глядя на Лену и тоже медленно протянула руку к вазочке, коснулась пальцами стебля ромашки и тихо, уже с лёгкой, пробующей интонацией, повторила: 

— Простите, мадемуазель, но, кажется, этот цветок… смотрит на меня.

Все трое прыснули. Игра началась — не с пустоты, а с цветов на столе, с утреннего света, с общего настроения. И теперь каждая следующая реплика, каждый жест стали её естественным продолжением.

Марта фыркнула, но подыграла: 

— О-о, мадам Джудит, вы сегодня уже блистаете…

И тут смех уже не мешал, а наоборот подогревал: каждая реплика, каждый новый жест становились частью игры. Лена не заставляла, не учила, она просто вела своим примером. А Джуди постепенно все глубже «входила в роль» — и вот уже не просто подражала, а начинала ощущать себя этой романтичной, женственной героиней. В её движениях появлялась мягкость, во взгляде — что-то задумчивое, чуть мечтательное. Джуди сначала просто пробовала копировать Ленины ужимки. Но чем дольше длилась игра, тем больше она начинала придумывать свои. Она двумя пальцами — медленно, словно нарочно задержав жест — поправляла край пеньюара на плече, будто это был дорогой шелковый наряд. Потом вдруг чуть выгнула спину, вытянула шею и тихо рассмеялась, запрокидывая голову. Смех у неё получался звонкий, но вместе с тем мягкий, чуть жеманный — настоящий «смех мадемуазель».

Марта, наблюдая за Джуди, прыснула со смеху: 

— Ну ты даёшь… прям как в кино, — сказала она и показала Джуди пальцами, как та только что поправляла пеньюар.

Лена тоже рассмеялась, но добавила мягче: 

— Слушай, а ведь тебе идёт. Вот честно, даже слишком идёт…

И от этой живой, без пафоса, но тёплой реакции подруг Джуди только сильнее расправила плечи, будто почувствовала: её игра уже не выглядит смешной, а действительно может восприниматься как настоящая. 

Ольга, не отрывая взгляда от Джуди в пеньюаре, вдруг сказала с улыбкой:

— Ты знаешь, ты мне сейчас напоминаешь Тиффани…

— Кого? — удивилась Марта.

— Ну как! Вы что, не смотрели «Завтрак у Тиффани»? — Ольга развела руками. — Одри Хепбёрн, та самая…

Лена хлопнула ладонью по колену: 

— Точно! Надо срочно смотреть.

Через полчаса все уже устроились в гостиной. Девчонки развалились на диване с подушками и пледами, Ольга включила фильм. Экран озарился черно-белыми кадрами — Одри в длинном платье, с сигаретным мундштуком и её особой лёгкой манерой двигаться.

Джуди смотрела заворожённо: движения, голос, даже лёгкие наклоны головы — всё казалось невероятно знакомым, словно именно это вчера повторяла Лена, играя в «мадемуазель». Теперь у Джуди появился настоящий эталон: не просто Лена с её жеманными жестами, а сама Одри — образец женственности и романтической лёгкости.

Девчонки подшучивали, комментировали сцены, но Джуди сидела прямо, с большими глазами, вбирая каждую деталь. Она будто находила для себя новый ориентир: «Вот как это — быть девушкой. Вот так, как она».

Да, «Завтрак у Тиффани» цветной — яркие краски только подчёркивали элегантность Одри.

Джуди сидела, не сводя глаз с экрана. Она ловила каждую деталь: как Одри держит руки, как чуть склоняет голову, как смотрит на собеседника. Почти непроизвольно она поправила пеньюар двумя пальцами, потом сменила позу — и вдруг поймала себя на том, что делает это точно так же, как актриса.

Ольга, наблюдавшая за ней с бокового кресла, будто специально спросила: 

— Джуди, а тебе какой момент нравится больше всего?

Джуди, даже не обернувшись, ответила полушёпотом, с лёгкой паузой и чуть жеманно вытянув слова: 

— Наверное, там, где она выходит в платье и все на неё смотрят…

Лена прыснула, Марта захлопала в ладоши. 

— Слышала?! — шепнула Лена. — У неё даже голос изменился!

Джуди покраснела, но не перестала играть. Она сама почувствовала, как её голос стал мягче, плавнее, как движения обрели какую-то утончённость. И это было невероятно естественно, словно ей только этого и не хватало: увидеть эталон и тут же примерить его на себя.

Когда титры закончились, Лена потянулась, встала и хитро посмотрела на Джуди:

— Слушай, а давай тебе макияж Одри сделаем? Ты только представь — стрелки, как у неё, ресницы… И губы чуть приглушённые. Это будет просто вау.

Марта поддержала с жаром: 

— Точно! У тебя лицо подходит. Только глаза выделить — и всё. У тебя получится та самая “Тиффани”.

Джуди вспыхнула и закусила губу: 

— Думаете, мне пойдёт?

— Конечно, — Лена уже несла косметичку. — У тебя глаза именно такие, какие нужны.

Марта, присев рядом, подхватила зеркало: 

— Мадемуазель, вы готовы к преображению?

Джуди рассмеялась и подняла подбородок, будто это была не игра, а официальная примерка перед фотосессией. Но внутри её переполняло волнение — в голове ещё стоял образ Одри с экрана, и вдруг она осознала: через минуту её собственное лицо будет похоже на то.

Лена усадила Джуди прямо к окну — там падал мягкий дневной свет, как в настоящей гримёрке. Она подложила под спину подушку, чтобы Джуди сидела прямо.

— Сначала уберём лишнее, — сказала Лена, смочив ватный диск. Она аккуратно протёрла лицо Джуди, убрав лёгкий блеск и остатки утреннего крема. 

— Ого, какая кожа! — заметила Марта. — Даже без тонального уже видно, что у тебя свой “эффект фарфора”.

Джуди чуть прищурилась от удовольствия: прикосновения были лёгкие, заботливые, и это настраивало.

Лена нанесла тончайший слой тонального крема. 

— Главное, чтобы выглядело естественно, — бормотала она, растушёвывая спонжем. 

Марта рассматривала сбоку и поддакивала: 

— Смотри, лицо стало как экран — чистый холст.

Тонким карандашом Лена слегка подчеркнула форму бровей, сделав их изящнее. 

— У Одри всегда были очень выразительные брови, но аккуратные, — пояснила она. 

Джуди, взглянув в зеркало, удивилась: её глаза стали казаться больше.

Лена провела чёткие стрелки — не слишком длинные, но с мягким изгибом. 

— Вот! — довольно сказала Марта. — Теперь у тебя именно тот взгляд. 

Потом — тушь. Лена красила медленно, чтоб ресницы не склеились. Джуди моргнула, ресницы коснулись века, и она нервно фыркнула: 

— Щекотно… 

— Терпи, красотка, так надо, — улыбнулась Лена.

Марта достала помаду приглушённого розового оттенка: 

— Слишком ярко не надо, у Одри губы были мягкие, не вызывающие. 

Она сама аккуратно нанесла помаду кисточкой, отстранилась и хмыкнула: 

— Ты теперь вообще не ты…

Когда Джуди посмотрела в зеркало, дыхание у неё сбилось: лицо стало другим. Черты были те же, но взгляд, улыбка, выражение губ — всё казалось взрослее, женственнее.

— Ты понимаешь, — прошептала Лена, — что теперь на улице к тебе будут обращаться “мадемуазель”?

Марта засмеялась: 

— Да она и без улицы уже вся мадемуазель!

Джуди дотронулась до уголка губ, провела пальцем по линии стрелки и прошептала: 

— Это я?…

Ольга вернулась тихо, даже не сразу заметили, что дверь хлопнула. Она вошла в гостиную, где девчонки ещё смеялись и вертели Джуди перед зеркалом.

— А вот и я, — сказала она, и в руках у неё был пакет с аккуратно сложенной тканью.

Лена приподняла бровь: 

— Что это у тебя?

Ольга развернула платье — маленькое чёрное платье из мягкого матового крепа, с круглым вырезом и открытыми плечами. Длина — чуть ниже колена. Фасон — прямой, создающий тот самый силуэт элегантной хрупкости, как у Одри в фильме.

— Это я купила несколько лет назад на какой-то вечер… — сказала Ольга, держа платье за плечики. — Надела — и поняла, что оно не моё. Слишком… строго. Подумала, что может когда-нибудь Лене подойдет. А для сегодняшней игры — в самый раз.

Джуди замерла. Платье было идеальным воплощением того образа, который она только что видела на экране. Чёрное, простое, но от этого — ещё более волнующее. Она сбросила пеньюар, осталась в одном тонком лавандовом белье. Контраст чёрного и лавандового был настолько эффектным, что Лена ахнула:

— Боже, это же прямо… готовая сцена.

Ольга помогла надеть платье через голову. Ткань скользнула вниз — прохладная, тяжёлая, серьёзная. Она обняла, грудь, талию — плотно, но не тесно, будто была сшита по меркам. Молния на спине закрылась с лёгким шелестом-щёлчком.

Джуди повернулась к зеркалу. И замерла. В отражении стояла не она. Стояла девушка в чёрном платье — с прямой спиной, с открытыми плечами, с тем самым лёгким, отстранённым взглядом, который только что принадлежал Одри. Платье делало её стройнее, взрослее, загадочнее. Чёрный цвет оттенял кожу, делал её светлее, а глаза — глубже.

— Вот чёрт, — тихо выругалась Марта. — Да ты же… вылитая она. Прямо с экрана сошла.

Ольга стояла сзади, смотрела в зеркало на их общее отражение — на Джуди в чёрном платье, на Лену и Марту рядом. И улыбалась — тихо, с глубоким, почти гордым удовлетворением.

— Ну, вот, — сказала она наконец. — Теперь ты готова. Готова быть Одри. Хотя бы на сегодня.

— Мадемуазель Джуди, — нарочито жеманно сказала она, словно на сцене.

Лена и Марта прыснули от смеха и тут же зааплодировали. 

— Сама нежность! — подхватила Лена. 

Джуди ловила каждое их слово, каждое восхищённое движение глазами. Она выгнула спину, закинула голову и рассмеялась чуть выше своим голосом, поправив подол двумя пальцами. И чем больше она играла, тем явственнее было — ей нравится эта игра.

Лена подошла, поправила легкую складку на талии, отступила на шаг.

— Не хватает только перчаток до локтя и сигареты в длинном мундштуке, — сказала она, но голос её звучал уже без иронии. С восхищением.

Ольга стояла чуть в стороне, и в её взгляде читалось что-то особенное: гордость, изумление и тихая радость. Ей даже не нужно было ничего говорить — всё было видно по её лицу. Непонятно откуда, она вдруг достала те самые длинные черные перчатки и протянула их Джуди. Джуди осторожно взяла их и стала натягивать, сначала на пальцы, потом на кисти и подтянула выше локтей. Лена с Мартой смотрели на нее, как завороженные.

Марта вдруг будто очнулась: 

— Слушай, Джу, а давай попробуем кое-что сделать с твоими волосами. Чтоб еще больше быть похожей на Одри. Хочешь увидеть себя совсем другой?

Джуди настороженно улыбнулась, но кивнула. Марта достала утюжок, включила его и, когда он нагрелся, аккуратно прядь за прядью начала вытягивать Джуди кудри. Каждая прядь превращалась из упругого завитка в гладкую блестящую ленту. Лена наблюдала, ахая: 

— О боже, Джу, у тебя таких прямых волос ведь никогда не были! Ты сама на себя не похожа.

Джуди трогала пальцами свежие пряди, удивляясь — они были шелковистые, тяжёлые и совсем иные на ощупь.

— А теперь сделаем «ракушку», такую же, как у Тиффани. — Марта ловко собрала волосы назад, закрутила их и закрепила заколками. Получилось аккуратно, утончённо, в зеркале отразилась девушка с другим лицом — мягкий силуэт, который еле заметно напоминал Одри.

— О-о… — выдохнула Джуди.

Она будто сама поверила в образ. И всех будто охватил этот азарт преобразования Джуди.

– Погоди… – проговорила Лена и быстро сбегала к себе в комнату.

Она принесла свои черные туфли-лодочки на тонком каблуке.

– Надевай.

Дуди уже знала эти ощущения. Она легко надела туфли и встала с дивана. Подошла к столу, схватила карандаш и, вытянув шею, поднесла его к губам, как мундштук. Жест получился настолько точным, настолько узнаваемым, что девчонки прыснули от восторга.

— Погоди-погоди! — оживилась Ольга. — Карандаш — это по-детски. Вот так будет правильно.

Она подошла к серванту, открыла верхний ящик — тот, что всегда был немного загадочным, с «взрослыми» вещами. Оттуда она достала длинный чёрный мундштук — тонкий, элегантный, с тёмным деревянным мундштуком и узким отверстием для сигареты. Рядом лежала пачка тонких дамских сигарет — тоже из другого времени, почти реликвия.

Ольга ловко вставила одну сигарету в мундштук, поднесла к губам, сделала вид, что закуривает, и подмигнула.

— Вот, — протянула она Джуди. — Только не зажигай. Это для образа.

Джуди осторожно взяла мундштук. Вес его был неожиданным — твёрдым, серьёзным. Она поднесла его к губам, посмотрела в сторону, чуть прищурилась и жеманно округлила губы, будто делала первую затяжку.

Все ахнули.

— Всё, это уже не Джуди, — сказала Лена, смеясь, но в её смехе слышалось изумление. — Это сама Хепбёрн!

Ольга не стояла на месте. Она снова полезла в ящик — и на этот раз достала длинное жемчужное ожерелье в три нитки, с небольшой застёжкой-карабином. Жемчуг был не идеальным, чуть матовым, но от этого казался ещё более настоящим, живым.

— И это, — сказала она, подходя к Джуди сзади. — Как раз как у неё в фильме.

Она застегнула ожерелье на шее Джуди. Прохладные жемчужины легли на ключицы, оттенили линию шеи, завершили образ. Джуди повернулась к зеркалу и увидела полную картину: чёрное платье, жемчуг, мундштук в руке, туфли на каблуке. И своё лицо — с тем самым выражением лёгкой меланхолии, задумчивой отстранённости, которое было у Одри.

Она медленно подняла руку с мундштуком, закинула голову чуть назад, прищурилась — и в комнате повисла тишина. Не от неловкости — от признания. Признания того, что игра вдруг стала искусством. Что Джуди не просто повторяет позы — она воплощает дух.

Марта первая выдохнула:

— Окей, я в шоке. Это уже не «поиграем в кино». Это… прям как будто она всегда так ходила.

Лена кивнула, не отрывая взгляда:

— Да… страшно даже. Как будто мы не Джуди одели, а разбудили кого-то другого. Кто всегда в ней был.

Ольга стояла сбоку, скрестив руки, и смотрела с глубокой, почти профессиональной удовлетворённостью. Она не говорила ничего. Но её улыбка говорила за неё: Да. Вот так. Идеально.

А Джуди стояла перед зеркалом, с мундштуком в руке, с жемчугом на шее, и чувствовала, как она уже не играла Одри. Она давала ей временно пожить в своём теле. Это было волнующе. По-настоящему.

Марта поправила ей локоть и запястье: — Вот так держи руку, расслабь кисть… да-да, идеально!

И они тут же устроили мини-съёмку: Лена щёлкала на телефон, Марта корректировала позы, а Джуди играла «мадемуазель», наслаждаясь каждым движением.

Кэтрин приехала как раз к обеду. В прихожей она сняла плащ, оставив на себе светлое платье в тонкую полоску — деловое, но с мягкой женской линией. Она вошла в гостиную и остановилась на мгновение: Джуди в черном платье, с высокой причёской и мундштуком в руке выглядела так, будто попала с экрана прямо к ним.

— Боже… — только и выдохнула Кэтрин. — Я на минуту подумала, что вижу Одри живьём.

Джуди чуть жеманно наклонила голову, прижала мундштук к губам и полушутливо протянула: 

— Кэт, мадемуазель ждала вас к чаю… но и к обеду вы не опоздали.

Все расхохотались, а Кэтрин обняла дочь — не как «мамочка», а как женщина, которая восхищена женщиной рядом.

— Вы просто её испортили, — сказала она девчонкам, но в глазах сверкала гордость.

Марта, сидя на подлокотнике кресла, махнула рукой: 

— Нет-нет, мы её не испортили, мы её нашли.

В это время зазвонил телефон — Марта взяла. Это была Нина. Она извинилась, сказала, что занята, и пожелала всем хорошего дня. Обещала завтра обязательно заглянуть.

— Жаль… — вздохнула Лена, но тут же добавила: — Значит, сегодня мы будем ещё теснее!

Ольга позвала всех к столу, и они пошли обедать.

Теперь и Кэтрин подключилась к тому, чтоб стимулировать Джуди к тому, чтоб она глубже входила в такой романтический образ.

За обедом Кэтрин, сидя напротив Джуди, всё время смотрела на неё — как зритель, который заворожён актрисой. Когда Джуди брала вилку или поправляла платье, Кэтрин чуть заметно повторяла её движение, а потом с улыбкой говорила:

— Видите? У неё это выходит натуральнее, чем у меня.

Джуди тут же подыгрывала: то жеманно вздохнёт, то поднимет взгляд из-под ресниц, то скажет полушёпотом: 

— Ах, Кэт, вы меня смущаете…

Лена и Марта переглядывались и еле сдерживали смех: их «мадемуазель Джуди» теперь обыгрывала даже Кэтрин!

Тогда Кэтрин решила сама поддержать игру. Она спросила: 

— Мадемуазель, а скажите, как бы вы ответили на приглашение кавалера? Представьте: вечер, он ждёт у входа…

Джуди на секунду замерла, потом, сделав мягкий жест рукой, медленно вымолвила: 

— Я бы позволила ему подать мне пальто… и улыбнулась бы так, будто весь вечер уже принадлежит мне.

За столом воцарилась короткая тишина, а потом все взорвались смехом и аплодисментами. Но не издевательскими — наоборот, восторженными, будто Джуди действительно произнесла что-то очень настоящее.

Кэтрин только добавила: 

— Вот, девочки, вы понимаете? Она уже не играет, она живет этим образом.

И Джуди чувствовала, как её всё глубже затягивает эта роль. Девчонки из гостиной снова ушли в комнату Лены. А Кэтрин с Ольгой остались на кухне. 

В комнате Лены еще звучал смех и музыка, а здесь было тихо — только ритмично капал дождь за окном.

— Хочешь кофе? — спросила Ольга, уже взяв в руки турку. 

— Конечно, — улыбнулась Кэтрин и села к столу.

На скатерти, среди тарелок и чашек, остался лежать длинный чёрный мундштук. Кэтрин взяла его двумя пальцами, повертела в руках, улыбнулась чуть иронично: 

— Откуда у тебя такая редкость? Неужели специально для Джуди купила?

Ольга покачала головой и, наливая кофе в тонкую фарфоровую чашку, тихо сказала: 

— Нет… Он у меня давно. С тех пор, как я сама играла в эту романтическую женщину.

Кэтрин подняла взгляд: 

— И что же это была за история?

Ольга присела напротив, медленно размешивая сахар в своей чашке. На лице появилась задумчивая тень: 

— Это было лет десять назад. Был мужчина… необычный. Он любил всё утончённое, театр, джазовые клубы, старые фильмы. И однажды он подарил мне этот мундштук, сказав: «Ты должна держать его, как Одри — тогда все будут смотреть только на тебя».

Она улыбнулась, но в улыбке была и лёгкая грусть. 

— Мы встречались недолго. Но этот мундштук остался. И каждый раз, когда я беру его в руки, будто возвращаюсь в то ощущение когда ты женщина, которая нравится, и она это чувствует.

Кэтрин чуть покачала головой: 

— Ольга, ты всегда была такой… романтичной? 

— Может быть, — усмехнулась Ольга, — но посмотри на Джуди. У неё всё это только начинается. И, знаешь, я рада, что сейчас могу передать ей хотя бы часть этого опыта.

Они обе на секунду замолчали, слушая, как из комнаты снова донёсся смех девчонок.

Ольга провела пальцами по мундштуку, словно проверяя его гладкость, и усмехнулась самой себе:

— Знаешь… — она подняла глаза на Кэтрин, — я ведь тогда попробовала курить через него. Полгода почти… тонкие сигареты, медленные затяжки. Не потому что тянуло, а потому что это было частью образа. Чашка кофе, джаз, длинный мундштук… — она на секунду прикрыла глаза.

В кухне повисла тишина. Дождь за окном будто ослабел и стал капать реже, словно сам притих, подслушивая её слова.

— И вот сейчас, — Ольга слегка улыбнулась, — ты мне напомнила. И вдруг захотелось снова. Не из-за привычки — её давно нет. А из-за ощущения. Из-за игры… когда вдыхаешь не только дым, а всю атмосферу, которая вокруг тебя.

Кэтрин смотрела на неё внимательно, чуть прищурив глаза: 

— И что? Если у тебя снова появится это желание — ты дашь волю воспоминаниям?

Ольга покрутила мундштук в пальцах и медленно ответила: 

— Может быть. Но, пожалуй, только ради особого вечера. Ради того, чтобы снова почувствовать себя той женщиной, какой я была тогда.

В комнате Лены всё будто стало её маленькой сценой. Лена и Марта сидели на кровати, переглядывались, подсказывали, иногда подшучивали — но всегда мягко, поддерживающе.

Джуди ходила по комнате, скользя взглядом по зеркалу, по девчонкам, по собственным жестам. То поправляла платье двумя пальцами, то откидывала волосы с лица так, будто это не просто движение, а маленький спектакль.

— Вот, вот так! — подхватывала Лена. — Ты даже не представляешь, насколько это женственно.

Марта улыбалась и добавляла: 

— Смотри на нас через плечо. Мадемуазель всегда оставляет за собой тайну…

Джуди повернулась, опустила веки и слегка приподняла подбородок. Получилось настолько естественно, что девчонки захлопали в ладоши.

— Ещё! — смеясь, попросила Лена.

И Джуди уже сама придумывала: садилась на край кресла, скрещивала ноги, вытягивала руку с мундштуком и будто произносила невидимой аудитории: «Bon soir…». Чем дольше продолжалась эта игра, тем меньше в ней было от «Жюля в женском образе». Всё больше проступала Джуди — юная, романтичная, уверенная, играющая женщину и постепенно становящаяся ею.

Ольга и Кэтрин вошли тихо, даже не позвали сразу, но в следующую секунду обе замерли на пороге. Перед ними стояла Джуди — прямая спина, чуть поднятый подбородок. Свет из окна скользил по её лицу, и это действительно было похоже на кадр из фильма: лёгкая улыбка, полузакрытые глаза, поза, в которой больше грации, чем игры. Лена и Марта сидели рядом на полу и едва ли не аплодировали ей, подзадоривая каждое движение.

— Боже мой… — выдохнула Ольга, прикрывая рот ладонью. — Вы только посмотрите…

Кэтрин стояла чуть позади и тоже не могла отвести глаз. Улыбка то и дело появлялась на её лице — гордость и лёгкая растерянность смешались в одном выражении.

— Это ведь уже совсем не Жюль, — тихо сказала она Ольге. — Смотри, как она держится…

Лена заметила их и, хитро подмигнув, сказала:

— Ну как вам наша мадемуазель?

— Одри, — отозвалась Кэтрин, и в голосе её прозвучало лёгкое дрожание. — Одри во плоти.

Джуди чуть смутилась, но смех Марты и улыбки взрослых удержали её в роли. Она произнесла тихо, жеманно:

— Добрый вечер, дамы…

Комната взорвалась смехом и аплодисментами.

Кэтрин не могла налюбоваться своей Джуди. Но ей нужно было уходить.

Когда Кэтрин ушла, атмосфера будто сменила оттенок: стало легче, веселее, почти заговорщицки. Девчонки переглянулись, и Лена первой подала голос:

— Ну что, мадемуазель Джуди, продолжим наш «бал»?

Ольга рассмеялась, села рядом на край кровати с мундштуком. Она взяла его, чуть сжала губами и театрально «затянулась». Девчонки захохотали, а Джуди уже сама подхватила игру — вытянула руку, ладонь вверх, как будто ждёт подношения.

— Прошу, мадам, — сказала она игривым голосом.

Ольга нарочно церемонно вложила мундштук в её пальцы, и Джуди, глядя прямо на неё, повторила движение Одри. И снова все захлопали.

— Вот это женщина! — восхищённо бросила Марта.

Ольга достала из того же ящика небольшую золотую зажигалку — старинную, с гравировкой в виде завитков, тяжёлую в руке.

— А вот и партнёр для мундштука, — говорит Ольга, протягивая её. — Попробуй зажечь, — тихо говорит Ольга. — Только смотри в сторону, будто задумчиво.

Джуди щёлкает — раз, два. На третий раз вспыхивает маленькое, ровное пламя. Она задерживает его на секунду, подносит к кончику мундштука, имитируя прикуривание, потом гасит. Её лицо в свете зажигалки кажется загадочным, чуть отстранённым — играет не она, играет свет на её коже.

Сигарета, зажжённая Джуди, тлела неспешно. Дымок поднимался тонкой, почти ленивой струйкой, и Марта, пригнувшись у кресла, ловила его в кадр.

— Повернись к свету, — тихо сказала она. — Держи мундштук ниже, чтобы дым стелился по руке.

Джуди повернулась. Она держала мундштук расслабленно, почти небрежно, и дым оплывал её запястье, касался края перчатки, цеплялся за жемчужное ожерелье. Она не вдыхала — она наблюдала. Смотрела, как дым рисует в воздухе узоры, как он тоньше становится, то гуще.

— А теперь подними к губам, — продолжила Марта. — Но не затягивайся. Просто поднеси, будто собираешься, и остановись.

Джуди поднесла мундштук к губам, задержала его в сантиметре. Её губы чуть приоткрылись, будто готовясь к затяжке, но она так и не сомкнула их вокруг. Она просто держала паузу, глядя куда-то в сторону, а дым вился между её лицом и кончиком сигареты, создавая живую, дышащую диафрагму между ней и образом.

— Хорошо, — прошептала Марта, щёлкая кадром за кадром. — Теперь стряхни пепел. Медленно. Смотри на пепельницу, но не в неё — сквозь неё.

Джуди наклонила мундштук, постучала по краю пепельницы раз, другой. Пепел осыпался мягко, почти невесомо. Она сделала это ещё раз — уже не глядя, пальцами ощущая лёгкую вибрацию, слушая почти неслышный стук по стеклу. Этот жест стал для неё не механическим, а медитативным — повторяющимся, ритмичным, успокаивающим.

— Теперь отойди к окну, — направляла Марта. — Держи руку с мундштуком опущенной, пусть дым стелется по платью.

Джуди медленно прошла к окну. Она шла не как актриса, а как женщина в своих мыслях, которая забыла, что держит в руке тлеющую сигарету. Дым тянулся за ней лёгким, седым шлейфом, цепляясь за складки платья, растворяясь в воздухе комнаты.

У окна она остановилась. Подняла руку, посмотрела на тлеющий кончик, потом — на улицу, залитую дождём. И в этот момент она не играла. Она просто была — девушка в чёрном платье, с жемчугом на шее, с дымящимся мундштуком в руке, смотревшая в дождливое окно. И этот кадр был, пожалуй, самым настоящим из всех.

Марта снимала молча, без комментариев. Щелчки камеры стали частью тишины.

Потом Лена тихо предложила:

— Сядь на пол. Прислонись к стене. Положи мундштук рядом, пусть дымится просто так.

Джуди опустилась на ковёр, прислонилась спиной к прохладной стене. Положила мундштук на пол рядом, чтобы тлеющий кончик смотрел в потолок, а дым поднимался ровным столбиком. Она обняла свои колени, положила на них подбородок и смотрела на эту маленькую, дымящуюся сцену у своих ног. Она была уже не героиней кадра, а зрительницей собственного образа, наблюдающей за тем, как он живёт своей, отдельной жизнью.

Сигарета догорала. Дыма стало меньше, тление замедлилось. Джуди взяла мундштук в последний раз, поднесла к губам, сделала вид последней «затяжки», потом аккуратно, почти бережно, потушила о край пепельницы.

Гостиная вдруг замерла в ожидании. Лена, стоя посреди комнаты в своём лёгком домашнем халате, посмотрела на Марту, потом на Джуди, и на её лице появилась та самая игривая, почти заговорщицкая ухмылка, которая обычно предвещала что-то весёлое и немного бесшабашное.

— Хватит, — полу игриво сказала Лена. 

Голос её был не громкий, но чёткий, как щелчок выключателя. Она стояла посреди комнаты, уперев руки в бока. Её домашний халатик съехал с одного плеча. Джуди обернулась, вопрос ещё не сформировался на её губах.

– Хватит быть одной на пьедестале, Одри, — продолжила Лена, и в уголках её глаз заплясали знакомые искорки азарта. – Бал должен быть общим. Но для этого… – Она сделала паузу, обводя взглядом Марту, притихшую у окна, и саму Джуди. – …Нам всем нужно подготовиться. Пойдем, ты увидишь, как рождаются твои спутницы.

Марта фыркнула, но встала с подоконника. 

– Точно. А то я уже замерзла в этой блузке. Пора сбрасывать шкуру обыденности.

Они перебрались в комнату Лены.

Лена медленно развязала поясок своего халата. Воздух в комнате замер, наполненный только шумом дождя за окном. Лена, сбросив халат, сделала шаг вперёд. Её тело было похоже на стройную, юную иву — длинные линии, узкие бёдра, плоский живот с едва заметным мягким изгибом ниже пупка. Грудь — маленькая, аккуратная, с небольшими, будто нарисованными коричневыми ареолами и небольшими, плотными сосками. Лобок — с аккуратным треугольником вьющихся волос.

Она не застыла, а показала себя. Повернулась боком, выгнув спину, чтобы подчеркнуть линию талии. Потом, поймав взгляд Джуди на своей груди, Лена с лёгкой, почти дерзкой улыбкой обхватила ладонями обе груди снизу, чуть приподняла их, как бы предлагая оценить форму.

– Вот, смотри. Маленькие, но упругие. Идеально для тесных платьев — ничего не вываливается, — её голос звучал деловито, как у эксперта, представляющего товар. Она отпустила грудь и провела ладонью по животу вниз, к лобку. – А здесь — всё как у всех. Только, возможно, аккуратнее. 

В её жесте не было пошлости, было знакомство с фактом.

Марта, наблюдая за этим, рассмеялась коротко, звонко. 

– А вот моя версия! — объявила она и, прежде чем повернуться, скинула с себя всё. 

Её тело было другой историей. Плечи уже, ключицы острее, но грудь — полная, тяжеловатая, с широкими розоватыми ареолами и крупными, уже чуть приподнятыми от прохлады сосками. Она взяла свою грудь в ладони, как бы взвешивая, и с комичной серьёзностью покачала головой. 

– Вот это дамочка требует особого белья, без косточек никуда. И вечно мешает, когда спишь на животе.

Она повернулась, демонстрируя свой лобок — рыжеватые, более светлые и редкие волосы, чем у Лены. 

– А тут — моя личная пустыня, — пошутила она. — Рыжая и непокорная.

Они вместе рассмеялись. Теперь они стояли перед Джуди — два совершенно разных типажа женской наготы. Лена — почти гимнастическая, с чёткими линиями. Марта — более мягкая, «растительная», с округлостями. И обе — абсолютно спокойные в своей наготе.

Лена подошла ближе к Джуди.

– Видишь? — сказала она, указывая жестом то на себя, то на Марту. — Вот она, вся правда. Никаких секретов. У одной — маленькая, скромная грудь и тёмный, густой лес внизу. У другой — щедрая грудь и светлая поросль. И между ними — ещё миллион вариантов. Твой — один из них. И он такой же правильный, как наши.

Она не ждала ответа. Она просто позволила этому знанию — знанию о бесконечном разнообразии женских тел, предстающих во всей своей откровенной простоте, — повиснуть в воздухе. А затем развернулась и пошла к комоду за бельём, оставляя за собой в воздухе лёгкий, смелый вызов норме.

Джуди замерла. Её дыхание сперлось где-то в горле, став тонким и частым. Она смотрела — не как вор, не как смущённый посторонний, а как исследователь, получивший доступ в святая святых.

В первые секунды был шок. Не от наготы, а от её бесцеремонной нормальности. От того, как Лена держала свои маленькие груди, будто это были самые обычные в мире яблоки. От того, как Марта со смехом жаловалась на свою полную грудь. Это был язык, на котором она еще не умела говорить. Язык безусловного владения.

Потом волна жара прилила к её щекам. Её взгляд скользил по контрасту. У Лены — такие же, как у неё, маленькие груди, только соски темнее. У Марты — совсем другие, но в движении, в тяжести их на ладонях, была та самая «женская фактура», о которой она только догадывалась. «Твой — один из них. И он такой же правильный, как наши». Слова Лены, произнесённые без пафоса, прозвучали у неё в голове как гонг. Они не просто показывали тела. Они легитимизировали её собственное. Со всеми его «несоответствиями», со скрытым под платьем членом, с её уникальной, гибридной анатомией. Если это — норма, то и её тело — не ошибка, а ещё один вариант на карте.

Она выдохнула. Её руки, затянутые в перчатки, невольно сжались. Она хотела... не прикрыться. Наоборот. В какой-то безумный миг ей захотелось сделать то же самое. Сбросить это чёрное платье, жемчуг, перчатки и встать рядом с ними — третьим, уникальным экземпляром в этой коллекции естественности. И в этот момент что-то внутри неё — какая-то последняя, ледяная струнка сомнения в своём праве быть здесь, среди них, — тихо растаяла.

Лена, поймав этот взгляд, улыбнулась уже по-настоящему — тепло, без тени превосходства. Она поняла. Урок усвоен. И только тогда, удовлетворённая, она развернулась к комоду, чтобы достать бельё.

Шёпот шелка нарушила сама Лена, застегивая сзади бралетте.

– Чёрт, а я сегодня с утра щупала свою грудь, после того массажа с кремом, — засмеялась она, глядя на своё отражение в чёрном кружеве. — Думала, ну вот, Джуди её так классно размяла, теперь она, наверное, вырастет. Ан нет, та же самая, упрямая!

Её смех был звонким и абсолютно беззаботным.

Марта, натягивая бордовые слипы, фыркнула:

– А ты попробуй её, как Аня, готовь к битве! Крем, эпиляция, кружево... Говорила же, у неё соски от одного взгляда того мужчины каменели. Вот это, я понимаю, реакция! – Она, шутя, сжала свою грудь ладонями. – Мои, наверное, только от холода или когда очень-очень приятно...

Лена, уже накидывая алое платье, подмигнула Джуди: 

– Слышала, Джу? Вот оно, высшее посвящение. Когда твоё тело начинает жить своей жизнью и реагирует на кого-то, как сумасшедшее. У меня такое было в прошлом году с одним барабанщиком… – Она замялась, застегивая молнию на боку. – Не буду details, но... да. Оно помнит. Тело помнит всё. Даже если мозг уже стёр.

Это была не похабщина. Это была констатация факта из их женского опыта, которой они теперь делились с Джуди как с равной.

Джуди слушала, разгорячённая, с помадой на губах и жемчугом на шее. Её собственная тайная физиология, её «то, что не вписывается», в этом контексте вдруг не казалась уродливой. Это была просто её версия этой сложной телесной механики.

Когда Лена села перед зеркалом, а Марта взяла в руки зелёный карандаш, разговор пошёл о другом. 

– Знаешь, что самое классное в том, что рассказала Аня? — Лена, сидя с закрытыми глазами, позволяла Марте вести линию по веку. — Что она не стыдилась. Ни своего желания, ни того, как её тело взорвалось. Она приняла эту власть над собой. Это... круче любого флирта.

– Страшно, — отозвалась Марта, её язык чуть высунулся от сосредоточенности. — А если эта власть тебя сожрёт? Как её, кажется, и сожрало.

– Значит, надо учиться управлять, — парировала Лена. — Как мы сейчас учимся управлять этим, — она ткнула пальцем в палетку теней. — Макияж — это же тоже власть. Власть создать нужное впечатление, спрятать усталость, подчеркнуть желание...

Они болтали, смеялись над неудачными штрихами, вспоминали свои первые нелепые опыты с косметикой и первыми поцелуями. Джуди, подавая кисточку, вдруг спросила, смущённо покраснев:

– А... а у вас было? Чтобы... вот так, как у Ани? Чтобы всё внутри переворачивалось?

Лена и Марта переглянулись в зеркале.

– Было, — честно сказала Марта. — Но не так... эпично. Скорее, мило и неловко. И тело дрожало, да. Но больше от нервов.

– А у меня, — Лена задумчительно провела пальцем по своей новой, алой губе, — было один раз почти что «взрыв внутри, но тихий». Это когда понимаешь, что ты не просто хочешь этого человека. Ты хочешь быть им самим в этот момент. Это... да, очень глубоко.

Они не стеснялись. Они делились кодом доступа к своему взрослеющему женскому миру. И через эти разговоры, через смех над неуклюжими первыми разами и восхищение «эпичными» историями вроде аниной, Джуди по кусочкам собирала мозаику возможного будущего. Не только романтического, но и телесного, чувственного.

Когда причёски были почти готовы, Лена, взбивая свои волосы, бросила в пространство:

– Вот и получается, Джуди, что наше тело — это такой... сложный, капризный, но невероятно отзывчивый инструмент. И играть на нём можно по-разному. Можно — как Одри, лёгкими, нежными пассажами. А можно — как Аня, мощным, драматическим fortissimo. А можно найти свою собственную мелодию.

Она обернулась к Джуди, и в её взгляде была уже не игра, а передача эстафеты.

– И у тебя, поверь, для своей мелодии есть всё необходимое.

Они вместе вышли в гостиную. Здесь, в центре, уже стояла Ольга. Она будто ждала их.

Она была в платье цвета старого вина — длинном, из струящегося крепдешина, с одним обнажённым плечом и высоким разрезом, сквозь который мелькала нога в чулке и лодочке на тонком, изящном каблуке. Платье было не новым, оно сидело на ней чуть иначе, чем десять лет назад — плотнее облегая бёдра, чуть свободнее на талии, но в этой небольшой неидеальности была своя, горьковатая правда. На шее — не жемчуг, а тяжёлое серебряное колье с тёмным камнем. Волосы, обычно собранные небрежно, были уложены в гладкую, низкую шишку, от которой на щёку спадала одна единственная, идеально уложенная тёмная волна.

Но главным были не детали туалета. Главным было выражение её лица. Лёгкая, чуть отстранённая улыбка, будто только что сошедшая со страниц старого журнала. Взгляд, мягкий и оценивающий одновременно. И осанка — прямая, гордая, с лёгким, едва уловимым вызовом в изгибе шеи.

Запах её духов — не летний и цветочный, а густой, восточный, с нотками пачули и сандала — медленно наполнил комнату, вступив в диалог с ароматами лака, помады и дождя.

Лена первая выдохнула, разорвав застывшую тишину:

– Боже... Мам, ты...

– Мадам Ольга, — поправила её та самая женщина в дверях, и в голосе её звенела лёгкая, театральная игра. — Кажется, я опоздала на собственный бал? Или вы уже начали без меня?

Её слова были шуткой, но произнесены с такой лёгкой, непринуждённой грацией, что это тут же задало новый, более изысканный тон. Она не была «мамой, которая зашла посмотреть». Она была полноправной героиней вечера, вернувшейся из прошлого.

Она вошла, и её каблуки отстучали по полу твёрдые, уверенные шаги. Её взгляд скользнул по алой дерзости Лены, по зелёной тайне Марты, задержался на замершей в своём чёрном великолепии Джуди — и в её глазах вспыхнуло живое, неподдельное восхищение.

– Выглядите бесподобно, mesdames, — сказала она, и в обращении «mesdames» не было панибратства. Было уважение круга к кругу. — Особенно ты, наша Одри. Ты позволила ей на время занять своё тело.

Она подошла к трюмо, её пальцы с маникюром цвета винного платья легонько потрогали помаду, лежавшую рядом.

– А теперь, — Ольга обернулась к ним, и её улыбка стала теплее, роднее, но не потеряла своего нового, «вечернего» измерения, — поскольку мы все здесь собрались не просто так... предлагаю открыть бал. Не просто болтовнёй. А ритуалом.

– Каким? — спросила Марта, её глаза заинтересованно блеснули за очками.

Ольга открыла свой маленький саквояж.

– У каждой уважающей себя компании романтических героинь, — сказала она, доставая оттуда четыре небольших хрустальных бокала-фужера и узкую бутылку с золотистой жидкостью, — есть свой тост. Своя общая чаша. Это — ликёр. Старый, сладкий. На вкус — как застывшее летнее солнце и апельсиновая корка. Он пьётся маленькими глотками. 

Ольга поставила бокалы на стол. Разлила ликёр — по чуть-чуть, чтобы жидкость лишь покрыла дно, играя в хрустале золотыми бликами.

– Сегодняшний тост... — Ольга взяла свой бокал, подняла его. — За женскую красоту. За то, чтобы быть таинственной. И... быть собой, какой бы ты ни была в этот миг.

Лена и Марта отпили почти синхронно — Лена решительно, Марта с дегустаторской сосредоточенностью. Всё внимание было приковано к Джуди. Она поднесла хрустальный фужер к губам, чувствуя, как холодок стекла смешивается с исходящим от жидкости тёплым, сладковатым дыханием. Сделала маленький, осторожный глоток. Вкус был не едой и не питьём. Это было ощущение. Первой пришла волна густой, почти осязаемой сладости — не сахарной, а цветочной, как запах старого сада. Затем, прежде чем она успела осмыслить эту сладость, её коснулась лёгкая, бархатная горчинка — апельсиновая корка, высушенная на южном солнце. И в самый последний миг, когда жидкость уже стекала по горлу, осталось послевкусие — тёплое, пьянящее, похожее на само лето, запертое в бутылку много лет назад.

Она замерла с пустым бокалом. Вкус не уходил. Это был её первый ритуальный глоток во взрослом, женском кругу. Она открыла глаза (сама не заметив, когда закрыла) и встретила взгляд Ольги. Та не спрашивала «нравится?». Она просто смотрела с тихим, глубоким пониманием. Ты почувствовала. Ты внутри ритуала.

Ольга снова разлила ликёр. Тишина была насыщенной ожиданием продолжения. 

Лена, в своей вызывающей позе в кресле, первой нарушила её, но не вопросом, а утверждением, разглядывая свой алый рукав.

–Я ведь нелюблю сидеть смирно. Всегда вертелась. А сегодня в этом... сижу, и не хочется дёргаться. Как будто цвет требует какой-то... внутренней собранности. Странно.

Марта, не отрываясь от созерцания Джуди, ответила не ей, а скорее пространству:

– Зато на тебя, Лен, в этом цвете вообще нельзя не смотреть. Ты как яркая звезда. А я вот в этом зелёном — как… наверное, ну… трава, что-ли…. – Она помолчала. – И знаешь, что самое удивительное? Что наша Джуди совсем по другому выглядит...  она при полном параде. Всё на виду.

Ольга, поправляя складку на своём платье, улыбнулась с лёгкой грустью.

– Да, парад... Помнишь, Лена, я тебя тащила к Ирине, на примерку того платья? Ты ныла, что скучно, что там “батан”, который смотрит на тебя. А Джуди... — её взгляд стал тёплым, обращённым к Джуди, — Джуди отнеслась к этому, как к миссии. Стояла там, как... как настоящая модель. Не дочь, которую уговаривают, а союзница. В тот момент я подумала: вот оно. Тот самый редкий шанс — увидеть, как твоя эстетическая идея находит идеальное воплощение. Даже если это воплощение... временно заимствованное.

Марта, после молчания, покачала головой, как бы всё ещё в сомнениях.

– Я до сих пор не могу понять... Жюль. Сын. Четырнадцать лет мальчишеской жизни. А сейчас сидит тут... и я не вижу ни одной фальшивой ноты. Ни в позе, ни в том, как он... она... держит бокал. Это же уже не игра? Это... переселение души в новое поместье. И душа, похоже, чувствует себя там как дома.

Джуди молча улыбалась. Эти слова обжигали и лепили её одновременно. Она не была «Жюлем в платье» в их глазах. Она была Джуди, которая настолько убедительна, что ставит под сомнение прежнюю реальность. Она смотрела на свои руки в чёрных перчатках, на тонкую нитку жемчуга, и думала: А что, если эта игра и правда такая правдоподобная, как реальность?

– Она и держится-то, — мягко продолжила Ольга, — не как человек, который боится ошибиться. А как человек, который уже пришёл. Занял своё место. И позволяет другим любоваться этим фактом. В этом есть даже некая... дерзость? Тихая.

Лена фыркнула, но беззлобно.

– Дерзость — это по моей части. А у Джуди — уверенность. И знаешь, что самое крутое? — Она обвела взглядом Джуди с ног до головы, с хитрым прищуром. — Что она добилась этого в моих вещах. В том, что я выбирала для себя. А сидит на ней... лучше, чем на мне когда-либо сидело. Как будто это всегда было её. Просто ждало своего часа в моём шкафу.

Это заявление — «лучше, чем на мне» — повисло в воздухе. Это не была ревность. Это было высшее признание от главного стилиста и инициатора. 

Джуди наконец подняла глаза. Она встретилась взглядом с Леной, потом с Мартой, с Ольгой. Она не знала, что сказать. «Спасибо» звучало бы мелко. Вместо этого она просто... кивнула. Коротко, почти не заметно. Но в этом кивке было всё: признание их слов, принятие их видения, и тихое, потрясённое согласие с тем, что они, возможно, видят её вернее и глубже, чем она видит себя сама в этот миг.

Кивок Джуди повис в воздухе, скрепив всё сказанное незримой печатью. Пауза стала слишком глубокой, почти звенящей. 

Первой паузу нарушила Марта. Она не сказала ни слова. Просто громко, по-кошачьи зевнула, зажмурившись, а потом потянулась так, что костяшки пальцев хрустнули.

– Вот видите, — произнесла она, открывая глаза и улыбаясь своей обычной, слегка ироничной улыбкой. — Даже душа, переселившаяся в новое поместье, не отменяет потребность тела в сне. Моя «тайна» сегодня полностью исчерпала лимит бодрствования. Бархат зовёт меня в объятия мрака и подушки.

Она наклонилась к Лене и чмокнула её в висок. 

– Спокойной, главный стилист. – Потом обняла за плечи Джуди и прошептала на ухо – Спокойной ночи, наша икона. 

Ольге она просто кивнула с улыбкой: 

– Спокойной ночи, тетя Оля. И спасибо за ликёр… и за вечер. – и поплыла к комнате Лены.

Еле слышно все еще шуршал дождь за темным окном. Лена посмотрела на свои ноги в белых шпильках и скривилась.– Боже, у меня ноги вообще онемели... Это плата за дерзость и высоту каблука. 

Она наклонилась, с явным облегчением расстегнула босоножки и сбросила их. 

Она пошевелила пальцами босых ног на прохладном полу, и её взгляд упал на часы. Внезапно она хлопнула себя по лбу — жест, совершенно не вязавшийся с её вечерним образом, и от этого особенно смешной.– Точно! Я же сегодня вечером, пока мы готовились, залипла в переписке с Сашей из спортлагеря. Он просил скинуть наши старые групповые фото с прошлого лета для какого-то монтажа. Говорил, если до полуночи — включит в клип. Совсем из головы вылетело! 

Она уже шлёпала к двери. 

– Я не надолго! Надо найти и переслать, а то обидится парень.

Ольга, наблюдающая за этим со своим бокалом, лишь покачала головой с улыбкой. 

–Беги, беги, решай вопросы мировой цифровой истории. Мы тут с Джуди ещё поболтаем.

Лена, уже смеясь над собственной забывчивостью, скрылась в своей комнате, притворив дверь не до конца.

В гостиной воцарилась иная тишина. Густая, тёплая, нарушаемая лишь потрескиванием догорающей свечи. Остались только Ольга и Джуди. Тишина была не пустой. Она была наполнена отзвуками только что произнесённых слов, витавшими в воздухе, как духи Ольги. Джуди сидела, всё ещё прямая, но расслабленность после смеха и признания мягко округлила её плечи. Её взгляд упал на низкий столик, где среди пустых бокалов лежал тот самый длинный чёрный мундштук. Она протянула руку (движение было медленным, будто в воде) и взяла его. Не как атрибут образа, а как интересный предмет. 

– Тяжелее, чем кажется, — тихо сказала она, больше себе, и положила мундштук на ладонь, будто взвешивая.

Ольга наблюдала за этим, и что-то внутри неё ёкнуло — сладко и тревожно. Она видела не девочку с игрушкой, а женщину, изучающую инструмент чужой, но внезапно знакомой страсти.

– Он на самом деле мужской, — так же тихо отозвалась Ольга. Её голос в тишине звучал интимно, как признание. — Подарок был от мужчины, который считал, что женственность должна иметь лёгкий привкус… чего-то запретного. Остроты.

Джуди подняла на неё глаза. В них не было детского любопытства. Был взрослый, заинтересованный вопрос.

– И ты… слушалась? Пробовала?

Ольга замерла на секунду. Потом медленно, почти ритуально, потянулась к сундучку. Достала оттуда пачку тонких сигарет и зажигалку.

– Не «слушалась». Исследовала. Как и ты сейчас. – Она взяла сигарету. Движения её были точными, отточенными памятью. – Это было частью… той женщины. Которая могла позволить себе быть чуть опасной. Хотя бы для собственного спокойствия.

Она прикурила. Щелчок зажигалки прозвучал невероятно громко. Первая затяжка была долгой, медленной. Дым, выходящий из её губ, был не клубом, а тонкой, сизой струйкой, которая медленно таяла в полумраке комнаты. Ольга не смотрела на Джуди. Она смотрела на дым, и её лицо в этот момент было лицом другой женщины — более молодой, более дерзкой, более одинокой.

Джуди не отводила взгляда. Она смотрела, как губы Ольги смыкаются вокруг фильтра, как слегка напрягается её шея при затяжке, как ресницы опускаются на мгновение. Это было гипнотическое зрелище — не курение, а тайный, элегантный ритуал саморазрушения и самоутверждения одновременно.

Ольга наконец перевела взгляд на Джуди. И увидела в её глазах не осуждение, а… тот самый «взгляд художника», который она ловила у неё весь вечер. Джуди изучала её, как изучала раньше композицию света и тени.

– Что ты видишь? — спросила Ольга, и её голос был чуть хрипловат от дыма.

– Вижу… как воспоминание становится плотным. Осязаемым. — Джуди говорила осторожно, подбирая слова. — Ты не просто куришь. Ты… воскрешаешь в дыме ту себя. И это красиво. И немного грустно.

Ольгу пронзила острая, почти физическая волна нежности. Этот ребёнок… эта девушка видела не просто курящую женщину. Она видела суть ритуала. Она понимала.

– А ты хочешь попробовать? — выдохнула Ольга, и в её вопросе не было провокации. Было предложение разделить тайну. — Не затягиваться. Просто… подержать. Почувствовать вес. И посмотреть, как дым ведёт себя, когда его выпускает кто-то другой.

Она протянула сигарету. Джуди, после секундного колебания, взяла ее. Она поднесла к губам, повторила жест Ольги, но не прикуривала. Она просто держала, чувствуя, как сигарета вбирает в себя тепло её кожи и прохладу комнаты. Потом передала обратно.

И тогда Ольга сделала ещё одну затяжку, на этот раз выдыхая дым не в сторону, а медленно, целенаправленно в пространство между ними. Дымная завеса на мгновение разделила их, а потом растворилась, и сквозь неё их взгляды встретились с новой, электризующей прямотой.

Внутри Ольги всё таяло. Это чувство было опаснее вина, слаще ликёра. Она сидела рядом с творением своих рук (и рук дочери), которое вдруг обрело собственную, пугающую глубину. Эта девочка в её платье, с её жемчугом, держащая её мундштук… она была не протеже. Она была зеркалом, в котором Ольга видела отражение той женщины, какой могла бы быть, если бы смела. И, возможно, ещё сможет.

Она не двигалась с места, но всем существом тянулась к Джуди. Не физически. А тем магнетизмом, который возникает между учителем и учеником, когда ученик внезапно начинает понимать учителя лучше, чем тот сам себя.

Дым рассеялся, но напряжение в воздухе не спало. Ольга аккуратно потушила сигарету.

– Когда-то я думала, что этот жест — вершина взрослости. Контроль, — её голос звучал приглушённо. — Теперь понимаю, что это была просто красивая упаковка для растерянности.

Она повернулась к Джуди.

– А тебе не страшно? — спросила она вдруг. — Не страшно, что игра заходит так далеко? Что мы все… так легко приняли новые правила? Что даже я веду себя как сообщница в этом… преступлении против обыденности?

Вопрос был острым. Джуди задумалась. Для неё же это всё ещё была игра. Но игра, которая стала её реальностью настолько, что другие правила уже не работали.

– Мне страшно было в первые дни, — сказала она честно. — Страшно, что мама скажет. Страшно выглядеть смешно. Страшно этого… несоответствия. Но потом… – Она посмотрела на свои руки в перчатках. – Потом стало похоже на спектакль, где все — и зрители, и актёры — поверили в пьесу. И когда все верят, страшно не ошибиться в роли. А не в том, что ты её играешь.

Ольга слушала, и её сердце сжалось от нежности и лёгкой жалости. Джуди всё ещё стояла по эту сторону баррикады — баррикады, отделяющей «игру» от «жизни». Она не видела, что баррикада уже рассыпалась в прах под весом их общего признания.

– «Поверили в пьесу», — медленно повторила Ольга. Ей хотелось крикнуть: Дорогая, это не пьеса! Это твоя жизнь, которая оказалась интереснее любой пьесы! Но она сдержалась. — А если спектакль закончится? Если занавес упадет первого сентября?»

Джуди помолчала. Эта мысль — о конце — приходила к ней, но она отгоняла её, как назойливую муху.

– Тогда… будет грустно. Как когда просыпаешься от самого волшебного сна. Но ведь сон же не становится от этого менее реальным, пока ты в нём. Он просто… заканчивается. А воспоминание остаётся.

– Воспоминание остаётся, — прошептала Ольга. И в этот момент её осенило. Она поняла свою роль. Она — хранительница этого сна. Тот, кто сделает всё, чтобы сон Джуди был самым ярким, самым глубоким, самым преобразующим. Чтобы воспоминание стало настолько сильным, что его уже нельзя будет просто отложить в сторону как «летнюю забаву».

Она протянула руку и положила свою ладонь поверх руки Джуди. Прикосновение было тёплым, материнским и в то же время — заговорщическим.

– Тогда давай сделаем так, чтобы этот сон… — она сделала паузу, подбирая слово, — …был самым подробным. Чтобы в нём было всё: и дерзость, и тайна, и стиль, и даже… немного взрослой меланхолии со старым мундштуком. Чтобы воспоминанию было за что зацепиться. Чтобы оно… не отпускало.

Она смотрела Джуди в глаза, и в её взгляде была не просто поддержка. Была тайная миссия. Миссия сделать эту «игру» настолько глубокой и настоящей, что обратного пути просто не останется. Не потому что она манипулирует. А потому что она верит в этот сон сильнее, чем сама Джуди.

И Джуди, чувствуя эту странную, новую серьёзность в лёгких словах Ольги, кивнула. Ей было немного страшно от этого «чтобы не отпускало», но ещё больше — сладостно и важно. Как будто ей доверили секрет, значение которого она поймёт только потом.

Они сидели так, рука на руке, в тишине гостиной: женщина, хранящая сон, и девушка, ещё верящая, что это всего лишь сон. А свеча догорала, отбрасывая на стены гигантские, переплетающиеся тени.

Наконец Ольга сказала, что пора спать обоим. 

Она помогла Джуди расстегнуть невидимую молнию на платье. Пальцы её не дрожали, движения были такими же точными, как и с мундштуком. Ткань соскользнула, жемчуг был бережно снят. В ванной, при мягком свете ночника, Ольга ватным диском, смоченным в молочке, стёрла с лица Джуди стрелки, тушь и помаду. Расчесала её волосы — уже без «ракушки», они были все еще прямые. Это был ритуал развоплощения, бережный и уважительный.

И когда Джуди, стоя перед ней в ванной, сняла последнее — тот самый лавандовый комплект, Ольга не отвела глаз. Она смотрела на её обнажённое тело не как на что-то запретное, а как на окончательный факт. На юную, хрупкую, уникальную плоть, которая стала холстом для сегодняшнего шедевра. В её взгляде не было похоти. Было созерцательное признание.

Джуди, поймав этот взгляд, не смутилась. Было слишком поздно для стыда. Она просто натянула свой мягкий комплект с клубничками — возвращаясь в «домашнюю», простую версию себя, которая уже не была прежней.

На пороге комнаты Лены Ольга остановила её, положив руки на плечи. Она смотрела Джуди прямо в глаза, и её лицо в полумраке коридора было серьёзным и нежным.

– Спокойной ночи, ma chérie, — прошептала она. И поцеловала её. Не в щёку. В лоб. Тот самый поцелуй — благословляющий, пограничный, чуть более долгий, чем положено. — Спи. И пусть тебе снится только красивое.

И Джуди вошла в комнату, где уже пахло сном и духами подруг.

Лена еще не спала. Они устроились, не сговариваясь, как по отлаженному ритуалу. Джуди — в середине. Лена, повернувшись к ней, в своей короткой сорочке. Марта, уже во сне, с другой стороны. Комната погрузилась в тёплый, живой полумрак, наполненный звуком их дыхания.

Лена улыбнулась в темноте. Её рука, которая только что гладила Джуди по голове, как ребёнка, медленно скользнула ниже. Остановилась на плече. А потом, будто случайно, ладонь её легла на маленькую, мягкую грудь Джуди, прикрытую тонкой тканью с клубничками. Джуди вздрогнула — не от страха, а от неожиданности этой прямой, спокойной принадлежности. Но не отодвинулась. Это прикосновение было не эротичным. Оно было… подтверждающим. «Да, это здесь. И это — часть тебя. И я это принимаю, как принимаю свою».

Марта, во сне, повернулась и обвила Джуди рукой, положив ладонь ей на живот. Тяжёлая, тёплая, якорящая.

Они еще перешёптывались с Леной, смеялись над обрывками воспоминаний, и их голоса таяли в подушках. И вот уже дыхание выровнялось, стало глубоким.

Джуди лежала в центре этого тёплого, дышащего кокона. Одна рука — на её груди, как печать принятия её новой, женской телесности. Другая — на животе, как знак защиты её самой уязвимой, скрытой тайны. 

С этим чувством — что её игра, её сон, её временное прекрасное безумие признано и удостоверено на самом глубоком, довербальном уровне — Джуди и уснула.