ДНЕВНИК ЛЕТА (07)

День 7. 21 июня. Воскресенье

Джуди проснулась от того, что сквозь сон почувствовала, как фисташковая сорочка скользит по бедру, освобожденному от одеяла. Она потянулась, и ткань натянулась на груди. Утро было тихим, и в тишине уже чувствовалась непривычная, праздничная пустота воскресенья.

Она потянулась, и ткань натянулась на груди. Только теперь, просыпаясь, она вспомнила. Вспомнила вчерашнее: тот тёплый, глубокий перекат где-то внутри, когда она пробовала новую походку... Смещение, отозвавшееся сладким щекотанием в самом сокровенном месте.

Полусонная, она опустила руку под одеяло. Пальцы скользнули под край сорочки, нашли под ней то, что искали — не нарушая утренней гладкости, а исследуя её источник. Она коснулась кожи в самом низу живота, там, где всё начиналось. Глубоко, у самого основания. Там, где под пальцами угадывался небольшой, мягкий узелок плоти и теплая, сложенная складками кожа яичек. Она прикоснулась нежно, почти не надавливая.

И тогда случилось. Под её прикосновением, в глубине этого скрытого, уложенного места, что-то дрогнуло. Небольшое, но отчётливое движение. Лёгкая пульсация, тихое набухание, будто отклик на память о вчерашних перекатах. Её собственный член, мягкий и сонный секунду назад, начал медленно, лениво наполняться кровью, прижимаясь к её ладони через тонкую кожу. Это было ново. Раньше такое случалось само по себе, утром, без всякой связи с мыслями. А сейчас... сейчас это был прямой, физический ответ её тела на её же воспоминание, на её прикосновение. И этот ответ был не пугающим, а... захватывающим. Волна тепла разлилась оттуда по низу живота, смешиваясь с лёгким, щекочущим стыдом и острым, запретным любопытством. Она замерла, чувствуя, как под её пальцами плоть меняется, становится более упругой, живой.

Утро было тихим, и в тишине уже чувствовалась непривычная, праздничная пустота воскресенья. Но внутри Джуди всё пело и дрожало от этого нового, двойного знания.

Она встала, и босые ноги коснулись прохладного пола. Не раздумывая, она прошла на кухню в одной сорочке. Кэтрин, уже стоявшая у плиты, обернулась. Их взгляды встретились — и обе улыбнулись. Не игриво, как вчера, а как-то по-домашнему, устало-счастливо.

— Доброе утро, доченька, — сказала Кэтрин, и в этих словах не было вызова или проверки. Была констатация. Констатация нового порядка вещей.

— Доброе утро, мамочка.

Джуди села за стол. Луч солнца снова упал на нее, но сегодня она даже не обратила внимания на то, как ткань просвечивает. Она чувствовала себя в своей сорочке так же естественно, как раньше в майке. И в этой естественности было теперь что-то новое, более плотное и сладкое. Под тонким шелком батиста её кожа помнила утреннее прикосновение, а в глубине живота всё ещё плавало остаточное, томное тепло, будто внутренний компас всё ещё показывал на ту самую точку. Она сидела прямо, чувствуя лёгкое, почти призрачное напряжение между ног — не мешающее, а подтверждающее. Да, это её тело. Способное на такое. Кэтрин поставила перед ней чашку и, прежде чем отойти, снова положила на стол уже привычную маленькую круглую витаминку.— Для моей хорошей девочки, — произнесла она, и фраза прозвучала как ласковое, привычное заклинание. Джуди взяла витаминку, и её пальцы на секунду дрогнули — тот же жест, что и утром под одеялом, только теперь на виду. Она быстро положила её в рот, почувствовав на языке кислинку, которая перебила сладковатый привкус возбуждения, застрявший где-то в горле.

За завтраком они говорили о пустяках. О том, что пирог у Нины удался. О том, какое сегодня море — спокойное или с волной. Их разговор тек плавно, без острых углов и скрытых смыслов. И Джуди ловила себя на том, что слушает материнский голос не только ушами, а всем телом, расслабленным и чуть обострённо чувствительным после утреннего открытия. Они были просто мать и дочь за утренним кофе. И в этой простоте была глубокая, новая роскошь. Роскошь быть принятой даже с этим сокровенным, тёплым секретом, тихо пульсирующим под фисташковым шёлком.

Потом Джуди поднялась.

— Пойдем собираться, — сказала Кэтрин.

В спальне Джуди подошла к комоду, где теперь аккуратно лежали три пары трусиков: белые из комплекта, розовые от Лены и вчерашние, нежно-голубые хлопковые. Кэтрин на секунду задумалась, посмотрела на чистый белый купальник, сложенный на стуле, и решительно сказала:

— Сегодня пойдёшь сразу в купальнике. Он чистый. Идеально подойдет под светлые шорты. Наденешь всё прямо сверху.

Джуди кивнула. Она молча сняла сорочку и осталась обнаженной перед матерью в утреннем свете. Никакого смущения, только деловая сосредоточенность. Она натянула низ бикини, потом лиф. Кэтрин помогла подтянуть завязки на спине, поправила чашечки на груди, ее пальцы были точными и быстрыми.

— Вот так. Теперь ровно.

Пока Кэтрин отходила с телефоном, Джуди сделала пробный шаг на месте. И — да. Тот самый лёгкий, глубокий перекат. Напряжение в плотно обтягивающей ткани купальника, и в ответ — смутное, тёплое смещение внутри, у самого основания. Её тело вспомнило вчерашний урок и отозвалось тем же тихим, щекочущим одобрением. Уголки её губ дрогнули в самой себе улыбке. Это был её секрет. Её скрытый двигатель.

Тем временем Кэтрин взяла телефон, отойдя чуть в сторону.

– Оля, приветик, это я. Ты не против, если я напрягу нашу Леночку ещё разок по части гардероба? – голос её звучал с лёгкой, извиняющейся улыбкой, которую было слышно даже по телефону. – У Джуди всё-таки очень скромный набор самого необходимого белья... Того, что можно надеть под лёгкие вещи. Пара трусиков от Лены да вчерашняя покупка — для ежедневной пляжной жизни, знаешь ли, маловато будет. Не найдётся ли у твоей модницы ещё чего-нибудь простенького, хлопкового? 

В трубке послышался весёлый, понимающий смех Ольги.

– Ах, Кэт, да конечно! Сколько угодно! У Лены этих сокровищ — целый ящик. Вечно что-то новое покупает, а старое почти новое лежит. Я сейчас покопаюсь и подберу пару штук. Самых милых. Принесу на пляж.

– Ты просто волшебница, спасибо большое! – в голосе Кэтрин прозвучало настоящее облегчение. – Очень выручаешь.

Джуди надела новые, белые шорты и тот лавандовый топик с рюшами. Кэтрин, окинув ее взглядом, снова подошла, поправила невидимые под тканью бретельки, подтянула узел на боках.

— Видишь, нужно чуть сдвинуть… Вот так. Чтобы ничего не выделялось и не топорщилось.

Потом она взяла расческу и, посадив Джуди на табурет, ровно и быстро собрала ее волосы в высокий, тугой хвост, ловко скрепив его простой, но крепкой незаметной резинкой. Шея и затылок оголились, выглядели длинными и изящными.

— Совершенно другой силуэт, — заметила Кэтрин, и в ее голосе звучало одобрение. — Очень стильно.

Только теперь, когда образ был почти готов, Кэтрин кивнула на туалетный столик.

— Теперь лицо. Покажи, чему научилась вчера. Сегодня — дневной, лёгкий вариант.

Джуди достала сумочку Марты. Она нанесла тонкий слой праймера, потом аккуратно растушевала светлые тени. Рука дрогнула лишь раз, когда она выводила стрелку. Кэтрин, наблюдая, мягко сказала: 

– Не дави, веди кончиком. 

Джуди исправила. Потом тушь. Она сделала все сама, от начала до конца. Макияж получился легким, летним, но завершенным.

Кэтрин вручила ей блеск для губ с легким перламутром.

— Заключительный штрих. Сама.Джуди нанесла его, глядя в зеркало. И в этот момент она увидела не просто свое отражение. Она увидела цельный образ. От кончиков волос в тугом хвосте до сияния на губах. Девушку, готовую к выходу. Девушку, которую она сама, с небольшой помощью, создала.

Кэтрин вышла из комнаты и вернулась с маленькой шкатулкой из темного дерева.

— Я хотела отдать тебе это позже, — сказала Кэтрин, открывая крышку. — Но сейчас, глядя на тебя… сейчас — самое время.

На бархатной подушечке лежал браслет. Нежный, из тонких звеньев старого золота, с маленькой, едва заметной подвеской в форме ракушки.

— Это было моим, — тихо сказала Кэтрин. — Мне подарила моя бабушка, когда я была примерно твоих лет. «Чтобы помнила о море внутри себя», — говорила она. — Она взяла браслет и, не спрашивая разрешения, взяла Джуди за руку. Её пальцы, тёплые и уверенные, обхватили запястье дочери. Кэтрин на секунду задержалась, чувствуя под своими пальцами тонкие косточки, пульс, кожу. Она смотрела на эту руку и видела сына, который играл так убедительно, что на секунду можно было забыть. Затем она застегнула браслет. Замочек щелкнул тихо, но звонко в тишине комнаты.

Браслет был легким, почти невесомым, но Джуди почувствовала его каждой клеткой кожи. Это было как физическое свидетельство ее нового статуса, переданное по женской линии.

Теперь Кэтрин положила руки ей на плечи. Их взгляды встретились в зеркале.

— Ну вот, — с улыбкой сказала Кэтрин. — Теперь ты полностью готова. 

Они вышли из дома, и воскресное солнце ослепило Джуди. Она была готова к новому дню. Не к игре, а к жизни. В новом качестве.

Они появились не как яркое пятно, привлекающее все взгляды, а как естественная часть воскресного пейзажа. Джуди шла в своих новых шортах и лавандовом топе, с безупречным хвостом и легким макияжем. 

Первой их заметила, конечно, Ольга. Она приподняла очки на лоб и сказала.

— Боже мой, вы посмотрите на эту пару. Прямо вышли из глянца. «Мать и дочь на летнем курорте». И ведь правда, — её голос стал задумчивее, аналитичным. — Я никогда раньше не обращала внимания, а вы посмотрите. Волосы.

Все взгляды обратились на них. Ольга была права. У Кэтрин всегда были эти роскошные, тёмные, вьющиеся волосы, которые Жюль унаследовал в полной мере. Но раньше это была просто черта сходства сына и матери. А теперь, когда её волосы были собраны в такой же, как у Кэтрин, высокий и строгий хвост, сходство перешло на другой уровень. Это было уже не генетическое, а стилистическое, почти мистическое. Как будто все эти годы природа готовила холст, а сейчас на него нанесли завершающий, очевидный мазок.

— Почти как у близняшек, — наконец выдохнула Ольга. — Текстура, блеск, даже посадка головы… Джуди, цвет тебя просто оживляет! И макияж… сама делала?

Кэтрин, услышав это, сама на секунду задумалась, её взгляд скользнул по профилю дочери. Что-то щёлкнуло внутри, тихое и ясное. «А ведь и правда», — мелькнуло у неё. Не как открытие, а как подтверждение чего-то давно известного, но не сформулированного.

Они переоделись в свои купальники. Джуди пошла с Леной и Мартой к кромке воды, их смех растворился в шуме прибоя. Кэтрин, Ольга и Нина остались под зонтиком, наблюдая, как три фигурки заходят в море.

Первой нарушила тишину, как всегда, Ольга. Она ещё раз посмотрела вслед Джуди, потом перевела взгляд на Кэтрин.

— Нет, я всё не могу отойти, — сказала она, качая головой. — Эти волосы. Я сейчас, когда сказала, сама себя поймала на мысли. Это же… это не просто похоже. Это будто пазл сложился.

Кэтрин вздохнула, откинувшись на спинку шезлонга.

— Я и сама… как будто что-то щёлкнуло. Раньше я просто видела, что у Жюля мои волосы. А сейчас… — она жестом показала на удаляющуюся Джуди, — сейчас я вижу, что они сидят на ней… на ней именно как девичьи. Даже не знаю, как объяснить.

— Объяснять не надо, — сухо вставила Нина, не открывая глаз. — Факт налицо. Природа дала материал. А сейчас вы вместе придали ему форму. И форма, надо признать, безупречна. Она не выглядит парнем в парике. Она выглядит… ну, как минимум, твоей сестрой.

— Или твоей младшей версией, Кэт, — с улыбкой добавила Ольга. — Ты в её годы. Только, пожалуй, ты наверное была более… ершистой.

Кэтрин усмехнулась, но в её глазах была тень.

— Вот именно. В её годы я уже вовсю дралась с мальчишками и мечтала о мотоцикле. А она… — она кивнула в сторону моря, где Джуди, смеясь, пыталась обрызгать Лену, — она вся в этом. В этих жестах, в этой лёгкости. И это… чертовски убедительно. Иногда слишком.

Нина наконец приподняла очки на лоб, её взгляд был спокойным и ясным.

— Слишком — это когда она сама перестанет понимать, где игра. Пока она отлично понимает. Она же прибежала вчера и с порога выпалила про того парня. Она делится с нами. Значит, контролирует. А то, что она вживается в роль с таким… удовольствием, — Нина чуть заметно пожала плечами, — так это же здорово. Лето, море, красивые платья, внимание симпатичных мальчиков. Какой подросток откажется от такой роли?

— Именно! — подхватила Ольга. — Это же лучший летний театр в мире! И у нас главная звезда. Расслабься, Кэт. Наслаждайся спектаклем. Ты ведь и сама теперь в нём играешь.

Кэтрин снова взглянула на море, на сияющую фигуру дочери. Грусть отступила, сменившись странной, горьковато-сладкой гордостью.

— Да уж, — тихо сказала она. — Роль «мамы юной дивы». Придётся привыкать.

Они замолчали, каждая погрузившись в свои мысли, но в тишине между ними висело общее, тёплое понимание. Они были не просто зрителями. Они были продюсерами, костюмерами и группой поддержки самого невероятного шоу этого лета.

День потек своим чередом — купание, смех, лежание на солнце. Но сегодня для Джуди все ощущалось иначе. Она не «входила в роль» у кромки воды. Она смеялась чуть иначе, поворачивалась к солнцу с большей грацией, но делала это не потому, что надо, а потому что так было естественно для той, кем она теперь себя чувствовала.

Жара достигла пика. Джуди, Лена и Марта, устав от солнца, просто лежали на полотенцах, болтая о пустяках. Рядом, у самой кромки воды, копошилась маленькая девочка, лет трех-четырех, совершенно голенькая, с ярко-розовым парео, намотанным на голове. Она что-то упорно строила из песка и ракушек.

Ее кожа отливала шоколадно-золотым загаром, а на пухлой попке отпечатались следы от песка, на котором она только что сидела. Девочка подошла и остановилась прямо перед Джуди.

— Держи, — сказала она своим тонким голоском, протягивая ракушку-гребешок. Ее маленькие пальчики сжимали сокровище так крепко, что костяшки побелели.

Джуди приподнялась. Она не стала делать «ми-ми-ми» голос. Она говорила с ней, как со взрослой, только мягче.

— Какая прелесть. Настоящий гребешок. Ты его сама нашла?

Девочка кивнула, уставившись на браслет на запястье Джуди. Он блеснул на солнце.

— Блестит, — констатировала она.

— Да, — улыбнулась Джуди. — Мне мама подарила. Он волшебный.

— Хочу, — просто сказала девочка.

— Когда вырастешь — будет тебе такой же, — пообещала Джуди. – Как тебя зовут?

– Майя.

– А меня Джуди.

Ее взгляд скользнул по круглым детским плечикам, по мягкому, чуть выпирающему животику, загорелому и гладкому. Потом опустился ниже, к тому месту, где у ребенка между пухлых бедер не было ни складок белья, ни ничего лишнего — только чистый, простой изгиб, такой же естественный и незамысловатый, как ямка на подбородке или линия бровей.

И в этот миг Джуди, глядя на эту детскую наготу, вдруг с ошеломляющей ясностью осознала разницу. Не в голове, а всем телом.

Перед ней была картина первозданной простоты. Загорелая, бархатистая кожа Майи, мягкие округлости пухлых бёдер, плавно сходившиеся внизу. И между ними — всего лишь нежная, едва намеченная складочка, подобная лепестку или мягкому изгибу раковины. Там не было ни тайны, ни сложности. Не было того, что нужно было бы прятать, подворачивать, сжимать тканью до онемения, чтобы обман держался. Это место было… гладким. Законченным. Очевидным в своей безоговорочной правильности.

Природа создала Майю цельной, завершённой в своей категории. Каждая клеточка её тела, от вьющихся волос до крошечных пальцев на ногах, пела в унисон одну и ту же простую песню: «Я — девочка».

А у неё, у Джуди…И она сама почувствовала это физически — через тонкую, мокрую от моря ткань своего белого бикини. Там, в тесном, влажном пространстве узких трусиков, покоилось и дышало иное. Маленькое, сжатое, но неистребимо присутствующее. Напряжённый узел плоти, который она каждое утро, с привычным уже движением, глубоко и аккуратно подворачивала, чтобы под облегающей тканью не проступил ни намёк, ни тень, ни ложный рельеф. Этот узел был инородным телом в выстроенной с таким трудом картине мира. Не проклятие, но факт. Фундаментальное несоответствие.

Она никогда не будет такой, как Майя. Её женственность была не даром природы, а просто ежедневной игрой. Не садом, выращенным из семечка «девочка», а потрясающе красивым, искусно спланированным парком, разбитым на иной, неподатливой почве. 

Мысль пронзила её не болью, а странной, щемящей ясностью. Она посмотрела на Майю, на её смех, рождённый где-то в глубине этого гладкого, неомрачённого ничем животика, и почувствовала не зависть, а разную природу бытия.

Майя была диким полевым цветком, выросшим самому себе в утешение. Она, Джуди, была икебаной — сложной, продуманной до дрожи, составленной из чужих, но бесконечно любимых стеблей. Её красота была не менее реальной. Возможно, даже более осознанной, хрупкой и драгоценной. Но она была собранной. Созданной.

И она улыбнулась Майе уже с этим новым знанием. Не как сестра по полу, а как художник — существу чистого, природного искусства.

Эту маленькую сценку наблюдали не без интереса. Лена прикрыла глаза рукой, как бы от солнца, но на самом деле скрывая улыбку — она видела, как Джуди, не смущаясь, говорит с ребёнком на равных, и это было чертовски убедительно. Марта изучала их диалог с присущей ей аналитичностью, словно оценивая новый навык.

Но самый пристальный взгляд был у Кэтрин. Она смотрела, затаив дыхание, но не от тревоги. От любопытства. Её сын, её Жюль, который неделю назад стеснялся своего голоса, сейчас сидел в позе молодой девушки и вёл беседу с трёхлеткой. И делал это с такой естественной, мягкой уверенностью, что сердце Кэтрин сжалось от странной, смешанной гордости. «Боже, — промелькнуло у неё, — он же мог бы стать прекрасным отцом. А сейчас… он выглядит как юная мама на картинке». Это было сюрреалистично и в то же время до безумия трогательно. Она не вмешивалась. Она просто наслаждалась этим невероятным спектаклем, который превзошёл все её ожидания.

Тут подошла мама девочки, молодая женщина в парео, с улыбкой извиняясь.

— Простите, она у меня — стрела прямоточная. Кто понравится — к тому и прилипнет.

— Ничего страшного, — ответила Джуди, и тут же, ловя одобрительный взгляд Кэтрин, добавила, представляясь так, как это делала бы Лена:

— Я Джуди.

— Очень приятно, — улыбнулась женщина. — Я - Аня. А это, как вы уже поняли, моя Майя-исследовательница.

— Красивое имя, — сказала Ольга, тут же включаясь в разговор и жестом представляя всю свою компанию. — Я - Ольга. А это наши девчонки — Лена - моя дочь, Марта и ее мама Нина, и Кэтрин, мама Джуди.И когда она говорила «мама Джуди», это прозвучало так же естественно, как «мама Майи». Никаких пауз, никаких пояснений. Мама Майи легко кивнула, ее взгляд скользнул по Джуди — по собранным волосам, макияжу, купальнику — и задержался на лице. Она видела просто очень молодую, стильную девушку, чуть старше ее дочери. Возможно, студентку.

— Вы тут отдыхаете все вместе? Как здорово, — сказала она.

— Да, — легко подхватила Лена. — У нас тут женский десант. Джуди к нам на лето приехала, мы ее тут совсем избаловали.

Джуди почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. «На все лето». «Избаловали». Это была не просто ложь во спасение игры. Это была легенда, которую они теперь сплетали вместе, на ходу, защищая и утверждая ее новое «я» перед чужим, но дружелюбным взглядом. Она поймала взгляд Кэтрин и увидела в нем одобрение — да, играй, это теперь твоя правда.

Аня была похожа на тех девушек, что часто мелькают в рекламе йогуртов или детского крема — миловидная, с правильными, но не холодными чертами. Её лицо, обрамлённое выгоревшими на солнце волосами, собранными в небрежный пучок, носило на себе лёгкую, почти неуловимую печать усталости — те самые «знаки отличия» молодой матери. Но в её серо-голубых глазах жила такая живая, быстрая искорка внимания и интереса ко всему вокруг, что усталость казалась не обузой, а всего лишь временным фоном. 

Она была одета просто — лёгкое хлопковое платье-рубашка поверх купальника, сандалии на босу ногу. На её запястьях звенели несколько тонких браслетов, а на пальце правой руки поблёскивал простенький, но милый серебряный ободок — не обручальное кольцо, но явно что-то личное, знаковое. В её движениях, когда она поправляла полотенце или откидывала прядь со лба, чувствовалась та самая практичная, бережливая грация, которая появляется у женщин, привыкших всё делать быстро, ловко и при этом сохранять видимость лёгкости.

Майя, тем временем, решила, что раз уж познакомились, можно и ближе. Она пристроилась на краю полотенца Джуди, ее голая, теплая спинка прижалась к Джудиному бедру. От ребенка пахло солнцем, морем и детским кремом.

— Давай рисовать, — заявила Майя, тыча пальчиком в песок рядом с ногой Джуди.

— А что нарисовать? — спросила Джуди, уже не смущаясь.

— Рыбку.

И Джуди стала пальцем выводить в песке кривую, улыбающуюся рыбу. Майя внимательно наблюдала, а потом деловито похлопала по нарисованному хвосту мокрой ладошкой, разрушая рисунок и смеясь радостным смехом.

В этот момент, когда Джуди смеялась вместе с ней, с песчинками в волосах и с детской теплотой у бедра, Кэтрин поняла — это и есть самый главный макияж. Самая убедительная одежда. Естественность. Ее дочь была настолько гармонична в своей новой роли, что даже ребенок, это самое честное существо на свете, потянулось к ней, как к источнику добра и игры.

Аня посмотрела на дочь, которая начинала тереть глазки кулачком, и с лёгкой, любящей улыбкой сказала:«Всё, солнышко моё, пора подкрепиться. Иначе ты тут совсем растаешь».

Ольга, всегда готовая к любому диалогу, с добрым любопытством спросила: 

«Ох, и до сих пор на груди? Сильно привязана?»

Аня улыбнулась, одной рукой уже расстёгивая незаметную застёжку на плече своего платья-рубашки.

– Да вы не поверите, — сказала она, и в её голосе звучала смесь усталости и странной гордости. — Наша уникальная. От бутылочки и соски — в истерику, только натуральное. Врачи руками разводят, говорят, редкость такая — полный отказ от заменителей. Ну а я… — она пожала плечами, и ткань мягко сползла, открывая плечо и часть округлой, полной груди с широким, тёмно-коричневым ареолом. — Я что? Я же мать. Если ей так нужно, значит, так и будет. До школы, что ли, кормить буду, — она шутливо добавила, но в её глазах читалась твёрдая, спокойная решимость.

И тут Джуди, заворожённая, увидела не просто обнажённую грудь. Она увидела ритуал. Аня, привычным, точным движением, слегка сжала двумя пальцами основание своего соска. И на его тёмной, бугристой поверхности тут же выступила капелька — густая, почти прозрачная, с лёгким перламутровым отливом. Это было так быстро, так естественно и так… функционально. Капля повисла на секунду, сверкнула на солнце, и тут же к этому месту, словно на маяк, потянулся ротик Майи.

Аня помогла дочери захватить грудь, и та, издав глухое, довольное урчание, погрузилась в процесс. Её маленькие ресницы тут же опустились на щёки. Грудь Ани, полная, тяжёлая, с еле заметными синеватыми прожилками под кожей, казалась теперь не частью тела, а самостоятельным, живым существом, источником покоя и жизни. Она была совершенно непохожа на ту аккуратную, «оформленную» выпуклость под собственным бикини, которую Джуди чувствовала на себе. Эта грудь работала. Она была реальной в самом базовом, животворящем смысле этого слова.

Для Джуди это зрелище было подобно удару током. Всё её сегодняшнее, отвлечённо-философское прозрение о «складочке» и «цветке» обрело плоть и молоко. Разница между ней и Майей, между ней и Аней была уже не геометрической или социальной. Она была биологической, глубоко физиологической. Перед ней разворачивался целый закрытый для неё мир опыта: от этой капли молока до сонного удовлетворения на лице ребёнка. И ключ к этому миру — эта самая грудь, выполняющая своё прямое предназначение — был у неё иной.

И в этот миг, где-то на задворках сознания, зазвучал тихий, ироничный голосок Жюля: «Вот видишь, Джуди? Ты можешь надеть её платье, повторить её улыбку, но этого — никогда. Это та черта, которую не перейти». Но к удивлению Джуди, этот голос не звучал поражением. Он звучал… азартом. Как будто сложность игры только что повысили до небес, и от этого она становилась ещё ценнее, ещё искуснее. Её женственность была творением, а не функцией. И в этом была её свобода.

Именно в этот момент подошла бабушка — бодрая женщина в панаме.

– Ну что, наша сосуночка засыпает? — ласково спросила она, и в её голосе звучала многолетняя практика. — Давай я её заберу, ты отдохни.

Аня кивнула, осторожно оторвала уже почти спящую Майю от груди, ловко поправила платье и передала дочь в крепкие руки своей матери.

–Спасибо, мам.

И пока бабушка уносила Майю, Аня, уже снова «приведя себя в порядок», обернулась к компании с той же лёгкой, извиняющейся улыбкой.

– Вот такой у нас курортный гламур, — сказала она, и все засмеялись — уже над общей, понятной всем матерям (и наблюдающим со стороны) ситуацией.

Разговор тек легко и непринуждённо, как тёплая морская вода вокруг щиколоток. Аня оказалась прекрасной собеседницей — могла посмеяться над забавной историей Ольги, поддержать практичный совет Нины насчет защиты детской кожи, а затем с тем же азартом обсудить с Леной и Мартой новый альбом популярной группы. Она ловила баланс между миром взрослых забот и миром простых радостей, и в этом умении чувствовалась её внутренняя сила.

Когда тень от зонтика заметно удлинилась, Аня взглянула на часы и с лёгким сожалением поднялась.

— Мне пора, — сказала она, собирая вещи. — Майя скоро проснётся, и если не застанет меня на месте — устроит апокалипсис. Спасибо вам огромное за компанию. Было невероятно приятно.

Она обвела взглядом всех, но в конце задержала его на Джуди, и её улыбка стала особенно тёплой.

— И тебе отдельное спасибо. Ты произвела на нашу капризную принцессу неизгладимое впечатление. Кажется, ты у нас теперь в ранге «волшебной тёти с блестящим браслетом».

— Приходите завтра! — легко, почти не задумываясь, бросила Лена. — Мы обычно тут, на этом же месте.

— Да, обязательно, — тут же поддержала Ольга. — Места хватит на всех. И девочки пусть пообщаются, — она кивнула на Лену, Марту и Джуди.

Аня засмеялась, и в её глазах вспыхнул тот самый живой, заинтересованный огонёк.

— Знаете, а мы обязательно заглянем. Майя будет в восторге. А я… мне просто будет приятно. До завтра, значит?

— До завтра! — хором откликнулись несколько голосов.

И пока Аня уходила по горячему песку, Джуди почувствовала внутри тихую, сладкую вибрацию ожидания. Завтра. Это слово теперь звучало для неё не просто как следующий день. Оно звучало как обещание. Обещание того, что её новый мир — этот хрупкий, собранный своими руками мир Джуди — готов принять в себя ещё одну реальную, живую историю. Историю молодой матери и её маленькой дочки, которые видели в ней просто симпатичную, стильную девушку. И в этом простом признании заключалась самая прочная нить, связывающая её искусственный букет с диким полевым цветком на другом конце пляжа.

Когда солнце стало клониться к закату, мамы начали собирать покрывала. Ольга достала из своей сумки небольшой свёрток в пёстрой бумаге и протянула его Кэтрин:

— Вот, держи. Нашла у Лены самое нежное. Думаю, Джуди понравится.

— Огромное спасибо, — с искренним облегчением ответила Кэтрин, принимая свёрток, и тут же передала его Джуди. Их пальцы ненадолго встретились на тёплой бумаге — молчаливая передача эстафеты заботы.

В раздевалке Джуди сняла мокрый купальник, чувствуя, как прохладный вечерний воздух касается кожи, горячей от солнца. Она аккуратно сложила белый бикини в пакет — сегодня он честно отработал свою смену. Затем развернула свёрток. Внутри лежало несколько пар трусиков. Она выбрала те, что были нежно-розового оттенка — мягкие, из тонкого хлопка, с едва заметным кружевом по резинке. Она провела подушечкой большого пальца по ткани, чувствуя её нежность. Это было не просто бельё. Это был подарок. Знак того, что её новая жизнь обретает не только форму, но и уют, и запас чистого, свежего комфорта.

Она надела их. Ткань была прохладной и приятно обтягивающей. Затем — привычный, отточенный ритуал. Она присела на корточки. Пальцы скользнули под тонкий хлопок, нашли в тепле и влаге кожи то, что нужно было аккуратно уложить. Мягкий, отдохнувший за день член и маленькие, плотные яички послушно поддались, глубоко заправились назад и вверх, укладываясь в созданное для них тесное, безопасное ложе. Движение было быстрым, почти медитативным — закрепление фундамента. Она встала, встряхнула бёдрами. Всё держалось плотно, не вызывая дискомфорта, образуя под тканью идеально гладкий силуэт.И в этот момент, когда она сделала шаг, чтобы надеть шорты, это случилось снова — лёгкое, глубокое смещение внутри, там, где всё было так тщательно упаковано. Тот самый «перекат», отозвавшийся тихим, тёплым эхом в низу живота. Её тело напоминало ей: даже в покое, даже в этом утилитарном действии, здесь таится источник нового, странного удовольствия. Она замерла на секунду, позволив себе почувствовать это, и уголки её губ дрогнули.

Сверху привычно вернулись белые шорты и лавандовый топ.

Они вернулись с пляжа, смыли соль и песок.

Джуди накинула длинную нежно-голубую рубашку Кэтрин — ту самую, с первого дня. Ткань была прохладной и скользкой, она обволакивала её тело, не скрывая, а мягко обрисовывая линии. Под рубашкой она была совершенно голая, и это ощущение свободы и лёгкой дерзости было частью ее вечернего ритуала.

Кэтрин надела свой атласный халат в розовый горошек. Она тоже не стала утруждать себя лишними слоями — под тонким атласом было лишь её собственное тёплое тело. Они встретились взглядами на кухне и улыбнулись — одной и той же, понимающей улыбкой. Их новый, домашний дресс-код был утверждён.

Кухня пахла томатным соусом и тёплым хлебом.

— Мадемуазель Джуди, ужин подан. — провозгласила Кэтрин, расставляя тарелки.

Джуди, сделав на лице маску томной усталости, медленно подошла к столу и опустилась на стул, будто её конечности были отлиты из фарфора.

— Наконец-то. Я просто изнемогаю. Весь этот свет, эти люди, этот… ребёнок, — она вздохнула, откидывая воображаемую прядь со лба. — Он требовал к себе внимания просто неприлично.

Кэтрин, едва сдерживая смех, налила ей воды.

— О, ужас. И ты, моя бедная, вынуждена была… общаться?

— Пришлось. С ним и с его матерью. Пришлось даже… улыбаться, — Джуди сказала это с таким трагизмом, как будто речь шла о каторжных работах. Потом не выдержала и прыснула.

— Браво! — Кэтрин аплодировала ей тихим хлопком в ладоши. — Настоящая жертва социального долга. Ну-ка, рассказывай дальше, как ты мучилась.

Игра за ужином закрутилась. Джуди, разгорячённая вниманием единственного зрителя, пробовала одну маску за другой. То она была «избалованной наследницей», ковыряющейся в пасте («Мамочка, здесь явно не хватает трюфельного масла!»). То — «усталой интеллектуалкой», томно рассуждавшей о «тяготах бытия» между глотками воды. Кэтрин ловила каждую её реплику, поддакивала, задавала наводящие вопросы, подбрасывая дрова в огонь её фантазии.

— А если бы тот парень, Лео, увидел тебя сейчас? — с притворным ужасом спросила Кэтрин. — Что бы он подумал?

Джуди на секунду задумалась, потом приняла позу невинной оскорблённой девы, прикрыв рукой грудь.

— Он бы, наверное, решил, что перед ним хрупкий цветок, требующий бережного обращения. И немедленно побежал бы за пледом.

— Или за мороженым, — парировала Кэтрин, вставая и направляясь к холодильнику. — Что, кстати, было бы гораздо практичнее.

Она достала две порции ванильного мороженого и поставила перед Джуди одну из них.

— Вот тебе плата за страдания. Ешь, а то растает.

Игра на секунду сменилась искренним восторгом. Джуди наклонилась над тарелкой, и её лицо осветилось чистой, детской радостью. Кэтрин смотрела на неё, и её сердце наполнялось тёплой, почти болезненной нежностью. Она видела не просто игру. Она видела, как её сын находит радость в том, чтобы быть капризной, смешной, живой девочкой. И в этом не было ничего фальшивого.

Посуду мыли под аккомпанемент их же дурацких комментариев. Кэтрин мыла, Джуди — вытирала, и каждое её движение — поворот кисти, постановка тарелки на полку — было чуть изящнее, чуть театральнее, чем того требовала ситуация. Она оттачивала не навык, а жест. И Кэтрин это поощряла.

— Вот так, да. Покажи этой тарелке, кто тут хозяйка. Легко, с пренебрежением. Ага, вот! Видишь, она даже зазвенела от почтения!

Когда кухня сияла чистотой, Кэтрин вытерла руки и облокотилась о столешницу. Джуди стояла рядом, ещё на взводе, её щёки горели, глаза блестели.

— Ну что, примадонна,  — сказала Кэтрин, её голос звучал низко и заговорщически. — Кажется ты не нагулялась. Давай ты примеришь кое-что? Из Лениных подарков? Я хочу посмотреть, как ты в этом… живёшь.

Глаза Джуди загорелись азартом.

— Давай! — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая, весёлая и нетерпеливая нота Жюля.

Они поднялись в спальню Джуди. Комната была залита мягким светом настольной лампы. Здесь, в комоде, лежало её новое богатство.Джуди расстегнула последние пуговицы своей рубашки и сбросила её с плеч. Теперь она стояла перед матерью совершенно обнажённой.

Джуди не спешила. Она позволила Кэтрин рассматривать себя. И сама ловила ее реакцию. Кэтрин замерла. Её взгляд, медленно скользнул по Джуди. По тонким ключицам. По двум маленьким, но мягко округлым выпуклостям груди с бледно-розовыми, крошечными сосками — тем самым, что так поразили всех на пляже. По плавной линии талии. По линиям загара, которые выделяли те самые женственные фрагменты тела Джуди. По округлым, и явно не мальчишеским бёдрам. А потом её взгляд неизбежно упал ниже. На то, что всегда было и всегда будет другим. На её маленький, беззащитный член и плотно прижатые яички. Вот оно - фундаментальное отличие, то, что делает всю эту их игру одновременно невероятной и хрупкой.

Кэтрин не отвела взгляд. Она смотрела на эту картину целиком: на девичью верхнюю часть и на мальчишескую нижнюю. На их парадоксальное, но совершенно реальное сосуществование в одном теле.

Она глубоко вздохнула. Не со вздохом сожаления, а как человек, принимающий сложную правду. Потом её губы тронула едва уловимая, грустная и нежная улыбка. Она медленно кивнула. Один раз. Этот кивок значил всё: «Да. Я вижу. Я принимаю. Ты — это ты. И мы продолжаем».

Затем её выражение лица сменилось. Она отряхнулась, словно сбрасывая с себя тяжесть момента, и в её глазах вновь вспыхнули знакомые огоньки игры и азарта.

– Ну что? Какое белье ты выберешь? - спросила Кэтрин.

Джуди кивнула, её взгляд уже был сосредоточен на ящике комода. Она достала белый кружевной комплект — тонкие трусики и лиф, украшенный изящным шитьём.

— Ага, белое, — тут же прокомментировала Кэтрин, одобрительно кивнув. — С кружевной рубашкой будет идеально. 

Джуди начала с трусиков. Она надела их, совершив быстрый, почти незаметный со стороны, но технически совершенный жест «упаковки». Кэтрин наблюдала, не отрываясь. Она следила за тем, чтобы линия была безупречной, проверяя результат.

— Подтяни чуть левее, здесь складка, — мягко поправила она, указывая пальцем в воздухе на сторону бедра Джуди. — Да, вот так. Теперь всё ровно.

Затем лиф. Джуди надела его, и Кэтрин тут же подошла, не дожидаясь просьбы.

— Повернись, — сказала она, и её пальцы, лёгкие и точные, поправили бретельки на плечах Джуди, проверили, как лежат чашечки на её маленькой груди. — Чуть расправь здесь… чтобы кружево легло симметрично. Вот. Идеально.

Она отступила на шаг, окинув Джуди оценивающим взглядом с головы до ног. Бельё сидело безупречно, создавая гладкую, элегантную основу. И на её лицо медленно нашло выражение, в котором смешалось изумление и материнская нежность.

— Ах ты, моя девочка… — прошептала она, качая головой. — Да ты же… готовая картинка. Даже так, в одном белье. Откуда у тебя эти линии взялись? — Её взгляд скользнул от тонкой талии к округлым бёдрам, задержался на безупречной глади внизу, созданной их общими усилиями. — Просто… поразительно.

Джуди почувствовала, как по её щекам разливается тёплый румянец. Но это был румянец не стыда, а счастья от признания. Она улыбнулась, опустив глаза, но уголки её губ предательски дёргались.

— Ну что ты, мамочка, — пробормотала она, уже возвращаясь к игровой интонации, но с новой, тёплой ноткой. — Это же всё… твоя заслуга. Ты меня так «упаковала».

— Моя заслуга — в том, чтобы не мешать природе, — парировала Кэтрин, но её глаза всё ещё сияли. — А природа, кажется, на твоей стороне. Ладно, хватит любоваться манекеном. Пора его одеть. — Она жестом указала на разложенные на кровати вещи от Лены. — Что надеваем поверх этого шедевра? Юбку? Ту самую, графитовую?

Джуди кивнула, её взгляд уже искал нужную вещь.

— Юбку. И… рубашку. Кружевную.

Джуди взяла графитовую юбку-плиссе. Ткань была прохладной и упругой. Она надела её, и молния на боку легко сошлась. Кэтрин тут же подошла, чтобы проверить посадку на талии.— Чуть выше, — сказала она, поправляя пояс. — Чтобы линия была прямой. Вот так. Теперь — рубашка.

Белая кружевная рубашка скользнула по плечам Джуди. Кэтрин принялась за мелкие пуговицы у запястий, её пальцы двигались быстро и ловко.— Подними подбородок, — попросила она, застёгивая пуговицы у горла. — Чтобы воротник лежал ровно.Когда последняя пуговица была застёгнута, Кэтрин отошла. Она смотрела на Джуди, и её взгляд был уже другим — не аналитическим, а оценочным, как у зрителя в театре перед самым началом спектакля.— Ну, — сказала она. — Покажи.

Джуди сделала небольшой поворот перед зеркалом на стене. Юбка зашелестела, кружево на рукавах дрогнуло. Она посмотрела на своё отражение, потом — на отражение Кэтрин в зеркале.

Джуди задержала взгляд на себе. На девушке в зеркале, загадочной и стильной. На её собственных глазах, которые смотрели на неё с лёгким вызовом.

— Если бы я не знала… — медленно начала Джуди, — если бы я увидела её на улице… я бы подумала: «Какая интересная девушка. Строгая, но с изюминкой». Я бы… поверила.

— Почему? — тут же спросила Кэтрин, ловя её на слове. — Что убеждает?

Джуди задумалась, её пальцы непроизвольно провели по кружеву на рукаве.

— Всё, — сказала она наконец, просто. — То, как она стоит. Как смотрит. Как юбка шелестит. Всё… вместе. Собирается в одну картинку. И картинка — цельная.

Кэтрин смотрела на неё, и её лицо озарила такая тёплая, безудержно счастливая улыбка, что Джуди невольно улыбнулась в ответ.

— Вот видишь, — тихо сказала Кэтрин. — Сама видишь. Значит, всё правильно. — Она подошла, поправила прядь на плече Джуди. — Но картинке не хватает одной детали. Иди за мной.

Она взяла Джуди за руку и повела в свою спальню. Подошла к шкафу, открыла дверцу, где на полках аккуратно стояли её туфли. Она выбрала не самые высокие, а лодочки на небольшом, изящном каблуке, черного цвета.

— Вот, — сказала она, подавая их Джуди. — Примерь. Настоящий образ должен быть законченным до кончиков пальцев.

Джуди взяла туфли. Кожа была гладкой и прохладной. Она села на край кровати и примерила сначала одну, потом другую. Они вошли плотно, но не жаля.

— Ну как? — спросила Кэтрин, присев рядом.

Джуди встала, сделала неуверенный шаг. Каблук, даже такой небольшой, менял всё — осанку, баланс, ощущение себя в пространстве. Она чувствовала себя выше, стройнее.

— Нормально… — сказала она, глядя на свои ноги в элегантных лодочках. — В самый раз.

Кэтрин тоже посмотрела. Её глаза расширились от удивления.

— Не может быть… — прошептала она. — Дай-ка посмотрю. — Она наклонилась, проверила, как туфля сидит на пятке, насколько свободны пальцы. — Совпало. Точь-в-точь. — Она подняла на Джуди взгляд, и в нём читалось что-то большее, чем удивление. Взгляд, в котором смешались суеверие, нежность и предчувствие. — Ну вот, — выдохнула она, пряча это чувство за лёгкой улыбкой. — Значит, тебе на роду написано щеголять на каблуках. И в моих туфлях. Обходись аккуратно, это мои любимые.

Она встала и отошла к своему шкафу, давая Джуди привыкнуть к новой поступи. Джуди сделала ещё несколько шагов по комнате. Её походка была пока неуклюжей, но уже угадывалась та самая, будущая пластика. Она ступала след в след за матерью, в самом буквальном смысле.

Она встала и отошла к своему шкафу, давая Джуди привыкнуть к новой поступи. Джуди сделала ещё несколько шагов по комнате. Её походка была пока неуклюжей, но уже угадывалась та самая, будущая пластика.

И тут случилось. Каблук, приподнявший пятку, изменил наклон всего тела. Таз слегка подался вперёд, бёдрам пришлось двигаться иначе — не широко и плоско, как в кроссовках, а более сконцентрированно, с лёгким, вынужденным перекатом. И с каждым таким шагом, с каждым этим новым, вынужденным движением бедра, глубоко внутри, в самом основании, отзывалось знакомое, тёплое смещение. Тот самый «перекат», но теперь — не как награда за правильно исполненный жест, а как её неизбежное физическое следствие. Тело училось новому языку, и этот язык был сладким.

Она замерла на середине комнаты, чувствуя, как по низу живота разливается волна тепла. Это было не просто «приятно». Это было логично. Как будто пазл сложился: вот так, оказывается, и нужно ходить. Вот откуда берётся та самая, манящая пластика. И её собственное тело, со всеми его особенностями, было готово её выучить.

— Чувствуешь разницу? — спросила Кэтрин, оборачиваясь. Её взгляд был понимающим, как будто она сама помнила это первое ощущение от каблуков.

Джуди встретила её взгляд. В её глазах было не смущение, а озарение.

— Огромную, — выдохнула она. — Всё… по-другому. И ноги, и… всё тело.

Кэтрин кивнула, её взгляд стал пристальным и чуть отстранённым, будто она смотрела не на Джуди в её одежде, а сквозь неё, на что-то иное. Она молчала несколько секунд. В комнате было тихо, только слышалось их дыхание.Она вспомнила слова Ольги на пляже. «Почти как у близняшек». Она вспомнила, как смотрела на фото себя молодой в том платье. И как только что её туфли идеально сели на ноги дочери. Игра, которая до сих пор была весёлой и лёгкой, вдруг коснулась чего-то настоящего, глубокого и совсем неигрового.

— Знаешь что… — начала Кэтрин, и её голос звучал тихо, почти шёпотом, но очень чётко в тишине комнаты. Она сделала паузу, словно давая Джуди и себе время осознать вес следующих слов. — Давай попробуем иначе.

Она подошла к своей прикроватной тумбочке, открыла ящик и достала оттуда старый кожаный кошелёк-фотоальбом, потёртый по углам. Она листала его, и страницы шуршали, пахнули бумагой и временем. Наконец она остановилась, вынула небольшую фотографию и протянула её Джуди.

— Вот, — сказала она. — Смотри.

На фото была она. Но не та Кэтрин, которую знала Джуди. А девушка. Лет восемнадцати. Стройная, с гордо поднятым подбородком и такой же, как сейчас, тёмной волной волос, но уложенных строго и сложно. Она была в платье цвета влажного асфальта, с тонкой красной отделкой по краю выреза и манжет. На ногах — чёрные туфли на высоком, опасном каблуке. Она смотрела в объектив не улыбаясь, но в её глазах горела уверенность и вызов, которые бывают только у тех, кто стоит на пороге всей своей жизни и ещё не знает, куда она свернёт.

— Это была я, — тихо сказала Кэтрин. — В твоём возрасте. Точнее, в возрасте Джуди.

Она взяла фото, посмотрела на него еще, и её лицо на миг стало моложе, отражённое в том бумажном зеркале.

— И знаешь, — добавила она, поднимая на Джуди взгляд, в котором теперь плескалась та самая, давно забытая смелость, — я думаю… оно тебе подойдёт. Хочешь попробовать?

Она жестом пригласила Джуди к шкафу и открыла тяжёлую дверцу. Внутри пахло кедром и лавандой — запах времени, остановленного в шкафу. Кэтрин провела рукой по вешалкам, отодвигая повседневные вещи, и дотянулась до самой глубины. Там, в прозрачном чехле, висело оно.

Кэтрин сняла чехол, и платье выплыло наружу, как тень из прошлого. Цвет влажного асфальта. Матовый, плотный трикотаж, который не блестел, а поглощал свет. Красная отделка — как намёк на кровь под кожей, как тайный знак — окаймляла острый вырез и узкие манжеты. Кэтрин взяла его в руки. Ткань была тяжёлой, значимой. 

— Вот, — сказала она, и её голос дрогнул. — Оно самое. Я его… я его после того вечера больше не надевала. Не было повода. А потом и повод бы был — но не влезла бы. — Она протянула платье Джуди. — Но для тебя… для сегодняшнего вечера, кажется, повод есть.

Она помогла Джуди снять кружевную рубашку, потом юбку. Платье было холодным, когда оно скользнуло по плечам и вниз по торсу, поверх белого кружевного белья. Кэтрин встала сзади. Молния на спине прошла туго, но застегнулась до самого верха с тихим, решительным шипением.

— Чуть подвигайся, — прошептала Кэтрин, её пальцы поправляли ткань на плечах, на талии, сглаживая каждую морщинку. — Дай ему улечься.

Она отошла, и Джуди посмотрела в зеркало на стене.

Кэтрин, увидев отражение, просто кивнула, как будто подтвердила свой внутренний расчёт.

— Теперь обувь, — сказала она и снова полезла в шкаф. 

На этот раз она достала коробку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали чёрные лодочки на тонком, высоком каблуке-шпильке. С острыми носами, а на подошве и внутренней стороне каблука горела тонкая красная полоска лака.

— Это были они, — сказала Кэтрин, подавая туфли. — Готовься, сейчас будет весело.

Джуди села на край кровати и надела их. Она встала и тут же, как жирафёнок на льду, закачалась, хватая воздух руками.

— Ой-ой-ой! — засмеялась она. — Я как на ходулях!

— Не ходули, а оружие, — парировала Кэтрин, но сама не могла сдержать улыбку. — Держи спину прямо, смотри перед собой, а не на ноги. Представь, что на голове у тебя книга.

Джуди выпрямилась, сделала первый робкий, скрипучий шаг. Потом второй. Её походка была нелепой и осторожной, но с каждым шагом появлялась смешная, театральная важность.

— Вот так! — подбадривала Кэтрин. — Неси себя, как драгоценность! Качай бёдрами, они же теперь на пьедестале!

Джуди, ухмыляясь, попробовала преувеличенно покачать бёдрами, чуть не потеряла равновесие и схватилась за спинку стула.

— Каблуки — это вам не шутки! — провозгласила она, но в её глазах горел азарт. 

Она снова пошла, уже смелее, и наконец поймала тот самый, крошечный, вынужденный шаг, который заставлял её двигаться совсем иначе — медленнее, собраннее, с лёгким, неотвратимым перекатом внутри, который теперь казался не странным, а частью нового, элегантного кода.

— Браво! — захлопала в ладоши Кэтрин. — Почти модель! Теперь — лицо. Садись.

Она усадила Джуди перед своим туалетным столиком. Распустила её высокий хвост. Взяла расчёску и, смочив волосы водой, начала укладывать с сосредоточенным видом визажиста. Она разделила волосы на прямой пробор, зачесала их гладко-гладко назад и собрала в низкий, тугой и невероятно элегантный пучок на затылке, закрепив его невидимками.

— Ни одной выбившейся прядки, — бормотала она.

— А голова не треснет от такой тугости? — пошутила Джуди, стараясь не шевелить головой.

— Привыкнешь, — отрезала Кэтрин, но глаза её смеялись. 

Теперь Кэтрин взяла свою профессиональный набор для макияжа. Движения её были уверенными, быстрыми.

— Давай поправим лицо. Закрой глаза. Сегодня — не пляжный вариант, — объявила она. — Сегодня — вечерний выход.

Она провела жирную, чёткую стрелку вдоль века, сделала её чуть загнутой вверх на внешнем уголке — точно как на фото. Потом взяла тушь, но затем отложила её. Вместо этого она открыла маленькую коробочку. 

— А вот и главный секрет. Держи глаза закрытыми.

Джуди почувствовала, как на её веки лёг тонкий, прохладный слой клея, а затем — лёгкость накладных ресниц, которые мгновенно сделали взгляд тяжёлым, бархатным, драматичным.

— Теперь не моргай, дай высохнуть. А пока — губы.

Кэтрин взяла помаду оттенка спелой вишни, почти алой. Она сама нанесла её на губы Джуди, чётко очертив контур. Джуди почувствовала восковую текстуру и плотный цвет.

— И, наконец, вишенка на торте… или, вернее, бусы на шее, — пошутила Кэтрин. Она открыла шкатулку с бижутерией и достала ожерелье из крупных, глянцевых красных бусин, которое идеально сочеталось с отделкой платья. Надела его Джуди на шею. Затем — клипсы с такими же алыми шариками.

— Готово. Можно открывать.

Джуди открыла глаза. Она видела своё отражение в зеркале столика, но оно было фрагментарным. Алые губы. Тяжёлые ресницы. Гладкие волосы. Красные бусы.

— Встань, — тихо сказала Кэтрин. — Иди к большому зеркалу.

Джуди встала, осторожно ступая на своих новых, опасных каблуках, и подошла к зеркалу в полный рост в прихожей. Кэтрин шла следом, держа в руках то самое старое фото.

Джуди подошла к зеркалу и замерла.В отражении стояла не она. Стояла та девушка с фото. Строгая, загадочная, с вызывающим взглядом из-под накладных ресниц, с алыми губами, повторяющими алые акценты на платье и туфлях. Даже поза у неё была другой — плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, одна рука невольно легла на бедро, повторяя жест с фотографии. Образ был не просто надет — он был прожит.

— Боже мой, — выдохнула Джуди своим, неигровым голосом.

Кэтрин молча подошла и поднесла старое фото к зеркалу, рядом с её отражением. Эффект был ошеломляющим. Две версии одной женщины, разделённые двумя десятилетиями, смотрели на них из одного зеркального пространства. Разница была лишь в едва уловимой мягкости в глазах Джуди, в лёгкой неуверенности в углу губ. Всё остальное — линии, цвета, вызов — совпадало почти мистически.

— Вот, — тихо сказала Кэтрин. Её глаза блестели. — Смотри. Это была я. А это… кто?

Джуди молчала, не в силах оторвать взгляд от коллажа. Она была и зрителем, и участником этого магического действа.

— Это… Джуди, — наконец прошептала она. — В твоём платье.

— Нет, — покачала головой Кэтрин. — Это Джуди, которая могла бы быть мной. Или я, которая могла бы быть тобой. Запутано, да? — Она рассмеялась, и смех её звучал нервно и радостно. — В любом случае, это шедевр. И его нужно запечатлеть. Не двигайся.

Она быстро взяла свой телефон, отошла, чтобы поймать в кадр и Джуди, и отражение с фото в зеркале. Щёлкнула. Ещё раз. Потом подошла ближе, сфотографировала крупно — лицо, бусы, детали.

— Теперь позы, — скомандовала она, уже полностью войдя в роль фотографа. — Повернись в три четверти. Глаза в объектив. Не улыбайся. Серьёзно. Хорошо! Теперь руку на бедро. Да, вот так! Идеально! Ты — natural!

Джуди, захваченная её азартом, играла. Она меняла позы, ловила свет, пыталась повторить тот самый «взгляд с вызовом» с фото. На несколько минут она и правда стала той девушкой — уверенной, взрослой, недоступной. И ей это безумно нравилось.

Наконец Кэтрин опустила телефон. Она подошла к Джуди, встала рядом и обняла её за талию, глядя в их общее отражение.

— Ну что, — тихо сказала она. — Смотри. Совсем другая история, да?

В зеркале были они две. Одна — в строгом платье и макияже, другая — в домашнем халате. Но что-то в линиях, в посадке головы, в тёмных волосах роднило их неоспоримо.

— Но… твоя, — закончила Кэтрин, и в её голосе прозвучала та самая, смешанная гордость и лёгкая грусть. — Если захочешь. Когда-нибудь.

Она отпустила её, сделала шаг назад и вздохнула, как бы сбрасывая с себя магию момента.

Она устроилась в другом кресле, рядом с Джуди, которая осторожно опустилась в свое кресло, стараясь сохранить линию платья. На маленьком столике уже стояли чашки с чаем и пирожные.

— Ну вот, — начала Кэтрин, откидываясь на спинку дивана и обхватывая чашку руками. — Ты сидишь в моём платье. А на фото… я в нём же. Мне было восемнадцать. И это было не просто платье. Это был пропуск.

Она сделала глоток чая.

— На том фото я только что вернулась с первого… по-настоящему взрослого свидания. Не в кино, не на мороженое. А в ресторан, где надо было знать, какой вилкой что есть. Мой кавалер — его звали Мишель — был старше, из другого мира. Умный, опасный, с грустными глазами. Он смотрел на меня в этом платье, и я чувствовала себя одновременно принцессой и самозванкой.

Джуди слушала, не дыша.

— Мы гуляли потом всю ночь. Говорили обо всём на свете. Он целовал меня на рассвете, и я думала: вот оно, счастье. Настоящее. — Кэтрин усмехнулась, но в усмешке была горечь. — А через неделю он уехал. Даже не попрощался. Первая взрослая боль. Я тогда в этом платье ревела целый день. Думала, что жизнь кончена.

— Но она не кончилась, — тихо сказала Джуди.

— Нет, — Кэтрин покачала головой. — Она только начиналась. Потом были другие увлечения, другие слёзы, другие радости. А потом… я встретила твоего отца. И всё стало на свои места. Тихо, прочно, по-настоящему. Свадьба была скромной. Я надела другое платье, белое. А это… повесила в шкаф. Как память о той девчонке, которой я была до того, как стала женой.

Она замолчала, её пальцы водили по краю чашки.

— А потом… Беременность. — Её голос стал совсем тихим, нежным. — Это было самое странное и прекрасное время. Моё тело менялось, жило своей жизнью. А потом… роды. И ты.

Кэтрин посмотрела прямо на Джуди, и её глаза наполнились такой бездонной нежностью, что у Джуди перехватило дыхание.

Джуди вдруг вспомнила сегодняшний день. Аню. Каплю молока. Тихое урчание Майи.

— Мамочка… — её собственный голос прозвучал хрипло. — Ты меня… кормила грудью? Так же, как Аня сегодня кормила Мию?

Кэтрин не отвечала несколько секунд. Потом её губы дрогнули в улыбке, а на глаза навернулись слёзы, которые она не стала прятать.

— Да, доченька. Кормила. Это было… неописуемо. И страшно, и прекрасно одновременно. Чувствовать, как твоё тело может давать жизнь, утешение, покой… — она провела рукой по своей груди, скрытой халатом, как будто ощущая эхо того давнего чувства. — Ты засыпала у меня на руках, и я думала, что ради этого момента можно пережить всё что угодно.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и фыркнула.

— Вот, расплакалась. Ну ничего. Это хорошие слёзы. Слёзы памяти.

Они сидели в тишине. Слёзы Кэтрин высохли, оставив после себя лёгкую, светлую усталость на лице. Джуди всё ещё чувствовала ком в горле от услышанного.

— Ну вот, — наконец сказала Кэтрин, её голос снова приобрёл привычную, мягкую твёрдость. — Теперь ты знаешь почти всё. Остались только сплетни и счета за коммуналку, но это я приберегу на следующий раз. — Она попыталась пошутить, и это получилось.

Джуди улыбнулась, чувствуя, как напряжение спадает.

— Спасибо, что рассказала, — прошептала она.

— Не за что. Теперь, когда история рассказана, экспонат можно возвращать в музей. — Кэтрин встала и протянула Джуди руку. — Вставай, осторожно. Давай разберём этот шедевр по полочкам, пока он не рассыпался от древности.

Она помогла Джуди подняться. Действия их стали медленными, почти церемонными. Сначала Кэтрин сняла с неё бусы и клипсы, уложила их обратно в шкатулку. Потом сняла туфли.

— Ох, — выдохнула Джуди, впервые за вечер по-настоящему почувствовав свободу ступней.

— Знаю, знаю, — сочувственно сказала Кэтрин, массируя ей одну лодыжку. — Красота требует жертв. 

Потом она встала и развернула Джуди спиной к себе. Её пальцы нашли молнию на платье. Она тянула её медленно, с лёгким шуршащим звуком, будто снимала не ткань, а кожу с давно забытой версии себя. Платье ослабло, и Джуди сбросила его с плеч. Кэтрин поймала его, аккуратно сложила и положила на спинку кресла.

— А теперь самое главное, — сказала Кэтрин. — Иди к трюмо и сними этот макияж. Правильно. Я проверю.

Она проводила Джуди не в ванную, а обратно в спальню, к её собственному туалетному столику, где утром всё и начиналось. Усадила на табурет, поставила перед ней мицеллярную воду, ватные диски и палочки.

— Вот, — сказала она, положив руки ей на плечи. — Сначала глаза. Диск с жидкостью, приложи, подержи, чтобы всё растворилось. Ресницы осторожно, за краешек. Я жду тут.

Джуди сделала всё, как ее учили и Марта с Леной и мама: приложила, подержала, аккуратно сняла. Тушь, стрелка, помада остались цветными разводами на ватных дисках. Лицо в зеркале стало снова её — задумчивым, немного уставшим, чистым.

— Молодец, — одобрительно сказала Кэтрин, глядя через её плечо в зеркало. — Урок усвоен.

Она обняла Джуди сзади, прижавшись щекой к её волосам на секунду.

— Теперь я пойду готовиться ко сну. А ты разденься, надень свою сорочку и ложись. Ты сегодня молодец. Больше, чем молодец.

Она вышла из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь.

Джуди осталась одна. Тишина комнаты обняла её. Она не спешила надевать сорочку. Вместо этого она подошла к зеркалу на стене и остановилась перед ним совершенно обнажённой в свете настольной лампы.

Её руки сами потянулись к груди. Не привычным жестом проверки, а исследовательским, почти любовным. Она смотрела на свои маленькие, аккуратные груди с бледно-розовыми, крошечными сосками. И перед её глазами вставал другой образ: полная, тяжёлая грудь Ани с тёмным ореолом, и та самая, сверкнувшая на солнце, перламутровая капля.

Она невольно провела подушечками пальцев по своему соску. Кожа была гладкой, чувствительной. Она сделала то же движение, что видела у Ани — аккуратно, с лёгким давлением, сжала двумя пальцами основание соска.

Ничего. Только её собственная, сухая, гладкая кожа. Её грудь оставалась частью красивой картинки. Не источником жизни. Но источником чего-то другого.

Её руки медленно поползли вниз. По рёбрам, по мягкому животу, к той самой линии загара от бикини. Пальцы коснулись кожи там, где всё начиналось и где всё заканчивалось. Она положила ладонь на лобок, чувствуя под ней мягкий пух и скрытое, тёплое присутствие своего члена и яичек, теперь расслабленных, не упакованных.

И ей было не просто интересно. Было приятно. Приятно чувствовать эту сложность, эту двойственность. Приятно осознавать, что это тело, её тело, способно на столько всего: на нежность кружева, на жёсткость каблуков, на волнение от чужого взгляда, на глубокие, тайные всплески удовольствия от простого движения бёдер. И на это — на прикосновение к самой себе, без стыда, с любопытством и принятием.Она не почувствовала разочарования. Наоборот. В этой тишине отклика и в этом тихом, тёплом возбуждении, разлившемся по низу живота, заключался весь ответ. Её женственность не отзовётся молоком. Но она отзывалась чем-то своим, личным, мощным. Её путь к материнству, если бы он случился, был бы иным. Но её путь к наслаждению, к силе, к красоте — был здесь и сейчас. И он принадлежал только ей.

Она глубоко вздохнула и отошла от зеркала. Теперь она взяла свою фисташковую сорочку. Шёлк скользнул по коже, знакомый и успокаивающий. Она была все еще голая под тканью, как утром. Круг замкнулся.

Она подошла к зеркалу ещё раз — уже в сорочке. Не чтобы что-то рассмотреть. Чтобы зафиксировать. Зафиксировать в памяти этот день. День, который начался с её прикосновения к себе в постели и закончился тихим, откровенным диалогом с собственным телом у зеркала.

Ложась в постель, она уже не думала о завтрашней встрече с Аней и Майей. Она думала о той капле, которой не было. И понимала, что её сила — не в том, чтобы её имитировать. Её сила — в том, чтобы быть неповторимым, собранным вручную букетом в мире полевых цветов и плодоносящих деревьев. И в этом не было ничего печального. В этом была её свобода.